Конечная. Поезд дальше не идёт

      В этой школе давно застыло время. На стенах висят старые часы, стрелки которых поржавели от старости. Краска давно облупилась от сырости, коридоры мрачные, пустые, полутёмные. Свет с улицы попадает, но он не настолько яркий, чтобы осветить всё здание школы. Но вот в классах светло, видно всё, буквально каждую трещинку, каждую царапинку, каждую надпись на парте, что оставили дети уже много лет назад. Тут сохранилось всё, как было раньше, каких-то пять лет назад, но в это же время всё стало другим. Наверное, сама жизнь изменилась, а люди — ушли вперёд, шагнули в своё светлое будущее, уехали из села и больше сюда не возвращались. Тогда остались только бабушки с дедушками, но те уже умерли, оставив свои дома, скот и немногочисленные здания завода, школы и старого клуба, половицы которого уже проваливаются. Раньше и там тусовались наркоманы, а после — никого. Тишина.       Пробраться в школу не так уж и сложно — дверь открыта, словно внутри кто-то ждёт. И Антон проходит внутрь, тянет за собой бывшего одноклассника, которому такое приключение не очень-то по душе. Держит того за запястье и сам ногами пол прощупывает, зная, что тот крепкий, не провалится под их весом — лет не так много прошло, да и строили раньше на совесть.       — Антох, может, не надо? Ну, со стороны на школу посмотрели, увидели, где мы жили, — и поехали, а? Ну, честное слово, мне тут не по себе, — негромко говорит Арсений, нервно сглатывает, пересохшие губы облизывает и смотрит под ноги, чтобы след в след за Шастуном идти.       — Ты всегда был трусом, — усмехается Антон, утягивая Арсения вглубь.       — Ты такой трус, — говорит Арсений, когда Шастун жмётся в углу тёмного коридора в подвале. После физкультуры там все переодевались, а они с Арсением задержались — шастун в принципе долго стягивал спортивки, меняя на школьные чёрные штаны, а Арсений изредка кидал на открытые участки тела Антона взгляды, делая вид, что мучаеется с пуговицами на рубашке.       — Ничего я не трус, — шепчет Антон, — я-то хоть не стыжусь смотреть на людей прямо, а не как ты.       По длинному коридору они проходят до лестницы, поднимаются на второй этаж и только и слышно, как эхом раздаются шаги и скрип половиц. Попову снова хочется вернуться назад, но только крепко сжимающая запястье рука не даёт, да ещё и гордость появляется — нет, ну а что, не он ли взрослый храбрый мужик, который, в случае чего, должен Шастуна защищать? Хотя, кажется, Антон может за них двоих постоять, ну, если вдруг что случится.       — Наш класс, — Шастун восклицает слишком громко, приоткрывает дверь и проходит вперёд.       Ничего здесь не поменялось. Те же деревянные парты и зелёные стулья. Та же доска с остатками мела под ней. Та же раковина в углу класса. Всё на своём месте, даже учебники сохранились на полках, только притрагиваться к ним не очень хочется — алгебра. А с ней ни Антон, ни Арсений особо не дружили. Так что осталось только пройти и оглядеться, прочитать старые плакаты, освежить в памяти, чтобы снова забыть на долгое время и вернуться к этому тогда, когда школы уже тут не будет, когда от здания останутся одни развалины.       — Ничего себе, — шепчет Арсений, наконец вырывается из крепкой хватки Антона и проходит внутрь, постоянно вертит головой и всё же усаживается за стол учителя, облокачивается на спинку стула и утыкается в одну точку на стене.       — Попов, ты если не слушаешь, то можешь идти, — говорит ему строго Людмила Михайловна. — Если тебе неинтересно, то встал — и пошёл.       — Пф, до свидания, — пожимает он плечами, сгребает учебник, тетрадь и ручку в рюкзак, водружает его на спину и удаляется из класса, не забыв подмигнуть своему однокласснику, что сидит у самой двери. Тот краснеет, пытается прилизать чёлку, что постоянно топорщится и никак не хочет опускаться. Арсений поэтому часто называл Шастуна Трамплином, и Антон сначала обижался, а потом даже скучать начал по этому прозвищу, а потом только смущённо улыбался, обращая внимание на однклассника.       Попов усмехается воспоминаниям и переводит взгляд на Шастуна, что ещё взглядом прожигает каждую парту, словно пытаясь что-то вспомнить, но это что-то каждый раз ускользает.       Вот он, тот самый, с чёлочкой. Стоит сейчас с короткой причёской, в помятой футболке, широченных джинсах и улыбается, разглядывая неровную поверхность дерева с отметинами.       — Что это за художества?! — Слышно, наверное, на первом этаже. Это снова Людмила Михайловна, которую, если доводилось довести, можно было услышать из соседнего села. — Я спрашиваю, кто это написал?! Кто нарисовал сердечко на парте и написал «Шастун»?!       Девчонки прыскают со смеху, хихикают, перешёптываются, а мальчишки на Шастуна смотрят, который сквозь землю хочет провалиться от такого внимания. Да и кто же, в него, чёрт побери, смог влюбиться? Или это долбанная злая шутка? Нет, ну правда, Шастун от смущения сейчас провалится сквозь все этажи школы, а учитель так и продолжает орать.       — Хорошо. Раз никто не признаётся, будете все вместе после уроков мыть все парты на этаже. Всем всё понятно?       По классу разносятся недовольные согласия, и только Арсений молчит, взгляд опускает и сглатывает, чувствуя, что попадёт ему не слабо, если вдруг кто всё же как-то узнает, кто же оставил эту надпись.       Тогда Арсений честно отмыл большую часть парт, а потом уже надпись вырезал ножиком, чтобы она точно не стёрлась.       Попов всё же переводит взгляд с Антона и упирается взглядом в шкаф со стеклянными дверцами, где виднеется забытый кем-то учебник литературы. Интересно, но, кажется, это сам Арсений. Он ведь тогда доплачивал библиотеке, потому что потерял книжку, даже искать не пытался, поняв, что легче просто отдать деньги, чем в этой школе найти хоть что-то. И вот через несколько лет пропажа обнаружена. Как говорится, и весело, и грустно. Хотя, конечно, те деньги уже не имеют никакого значения, да и помнит Арсений, что в этом учебнике понаписано, поэтому старается забыть и снова не уйти в воспоминания, которые накатывают с новой силой.       — Слышь, ты, подставить меня решил? — Шипит он сквозь зубы, прижимая Шастуна к шкафу в классе. — Что, скучно живётся? Надо было сдать, что я прогуливаю? Все говорили, что меня нет в школе с утра, а схера ли ты на литературе решил меня заложить? Да мне похер, честно. То, что мне надо, я и так знаю, экзамены ваши сдам. Только какого хера ты лезешь?       — Это не я, — хрипит Антон, тяжело дыша из-за пережатого пальцами горла. — Это не я, клянусь. Я ничего никому не говорил.       — А кто ж выпиздил тогда это? — Попов чуть сильнее сжимает пальцы и разглядывает в зелёные глаза, в которых нет ни капли сожаления, только страх и отчётливое желание жить. — Кто, если не ты, тихоня, любимчик всех учителей?       Арсений встаёт на носочки и к лицу Шастуна тянется, но вдруг в класс открывается дверь, и Попов отскакивает от Антона быстро. Не важно тогда было, как это смотрелось со стороны, важно было скрыться как можно быстрее, чтобы никто ничего не успел подумать.       — Арс, а я даже забыл, где сидел, представляешь? — Шастун озадаченно смотрит на Арсения и чуть наклоняет голову. — Даже ряд не могу вспомнить. Сюда сяду, что ли, — Антон занимает самую последнюю парту, проводит по прохладной поверхности рукой и улыбается, пока Арсений с такой же улыбкой смотрит на Шастуна, но только через секунду взгляд переменяется, становясь каким-то уж слишком серьёзным.       — А голову ты дома не забыл? — Строго спрашивает Попов. — К доске, Шастун, задачу решать будешь.       — Шастун Антон нам решит это уравнение, — говорит Людмила Михайловна, ставя еле заметную точку напротив фамилии в клеточке. — Или не готов?       — Да готов я, — чешет голову Антон, нехотя поднимается и ковыляет к доске, мел в руку берёт и принимается записывать условия задачи.       — Петя сел в поезд до Архангельска на два часа раньше, чем Миша. Скорость поезда — 35 километров в час. А Егор вышел из дома на полтора часа позже, полчаса добирался до вокзала и смог… — диктует учительница, а Шастун уже через пару предложений путается в данных. — Через какое время в Архангельске встретятся Егор и Миша, если расстояние до него равняется триста двадцати пяти километрам?       — Ты только не припиши случайно, через сколько они потрахаются, — прыскает с первой парты Саша, которого тут же одёргивает Людмила Михайловна, а весь класс заходится смехом.       Арсений в тот момент ломает карандаш и после школы обидчику и его товарищам оставляет по красивому фингалу и синякам на теле — мстит за Шастуна, что, кажется, после этого станет прекрасным товарищем и другом.       Попов поворачивается на стуле к Антону, что уже успел взять мел, и диктует условия.       — Из пункта А в пункт Б выехал поезд «А» со скоростью «Я сам справлюсь со всеми своими проблемами» в час. На пути ему пришлось задержаться на остановках «Ненависть», «Злость на себя», «Отрицание своего лучшего будущего» и «Принятие себя», — говорит Арсений ровно, наблюдая, как на лице Антона появляется удивление — Попов попал точно в цель. — А дальше ему на пути встречаются разные составы, с машинистами. И каждый отнимает по полгода времени. И дальше наш поезд «А» встречает «Ласточку», с которой ему по пути, но оказывается, что она просто им воспользовалась, чтобы скоротать время. Поэтому поезд «А» теряет весь свой груз и приезжает к пункту назначения абсолютно пустым, желая лишь спокойствия и умиротворения, а в итоге растворяясь в адреналине и новых ощущениях, чтобы заглушить пустоту внутри.       Арсений глубоко вздыхает, на Антона долго смотрит и щурится, переводя взгляд на его плотно сжатые губы и пустой, бегающий по исписанной доске взгляд.       — Успокойся и скажи, что случилось, — требует Попов, садясь на лавочку рядом с Антоном в раздевалке у спортзала. — Я видел, как парни выходили и весело смеялись, что они натворили?       — Они облили мой пиджак, рубашку и футболку, — признаётся Антон тихо. — Наверное, они так хотели пошутить…       — Хуёво пошутили, — делает вывод Арсений, встаёт, снимает с крючка свою рубашку и жилетку и кладёт на голые коленки Антона. — Штаны, как я понимаю, у тебя сухие, да? Да, отлично. Одевайся и выходи, а я так, в спортивной футболке похожу.       — Арс, ты чего?.. — Теряется Антон и краснеет густо, буквально за секунду, когда получает слишком короткий поцелуй в лоб. — Ты что делаешь?       — Всё равно через пару месяцев мы выпустимся. Может, связь с тобой потеряем. А я хотя бы не буду жалеть, что не сделал того, о чём мечтал последние пару лет.       Попов прикрывает глаза и понимает, что глупо было надеяться, что они останутся с Антоном друзьями. Шастун ведь тогда его ещё долго избегал, пока не понял, что Арсений — единственный и самый настоящий друг. Ну, точнее, особенный друг.       Особенным Антон Арсения назвал тогда, когда они дома рубились в Dandy и постоянно соприкасались голыми коленями, то и дело бились локтями и смотрели друг на друга долго-долго и слишком как-то по-особенному, словно муж и жена, только что поженившаяся счастливая пара, что наконец обрела покой и умиротворение.       — А дальше можно я? — спрашивает Антон осторожно, шёпотом, словно боится, что ему давно уже не свойственно. — Я попробую?       Арсений кивает, а Шастун рисует ещё одну линию и подписывает её так же, как и свой поезд, — «А».       — Из города выехал славный поезд «А». Он хотел поступить в институт в другом городе, но у него не получилось. Но уезжать обратно не давала гордость, поэтому «А», двигаясь со скоростью «Я добьюсь своей цели» в минуту, попробовал построить счастье с молоденькой «Ласточкой», которая помогла ему на пути с работой, дала остановку и даже подсадила в вагон ещё одного маленького пассажира. Но у «А» счастье долго не продлилось. Он погудел несколько раз, пытался съехаться в одно депо с поездом «Рекс», но в итоге вернулся в родные пенаты, где его ждала мама с папой, которые разочаровались в нём. Но «А» не сдался — нашёл работу и уехал на новые пути, повернув стрелку. Но в итоге оказался на своей дороге один, пока не встретил ещё один поезд «А», с которым всё это время продолжал общаться по переписке и даже немного флиртовал. Ну и потом этот «А» совсем потерялся, не помня, куда лежит его путь и в какой точке он должен оказаться.       Молчание виснет в классе. Шастун ставит жирную точку, кладёт мел на место и вытирает руки прямо о свои широченные штанины, не беспокоясь, что они испачкаются. Он ведь всегда таким был — о мелочах не парился.       Каждый в этом молчании думает о своём, представляя пути, куда же им надо двигаться, в какую сторону ехать и как проложить дорогу так, чтобы найти своё счастье, свой покой, чтобы уже сцепиться в один длинный состав и помчаться по рельсам жизни.       — Антон, наверное, мы с тобой больше не увидимся, — говорит Арсений, переминается с ноги на ногу и смотрит на курящего на подоконнике Шастуна виновато. — Но я буду тебе писать, обещаю! Мы с тобой обязательно встретимся, слышишь?       — Не давай тех обещаний, которых не можешь выполнить, — говорит Антон, выпуская дым из лёгких. — Зачем я тебе в твоём Питере? Живи спокойно и радуйся, что у тебя есть возможность уехать из этой жопы. А я тут буду, здесь устроюсь учителем. Или завхозом. Ничего, переживу. Хотя ты мне стал таким особенным другом, что я готов за тобой в чемодане твоём в Питер уехать. И там в общежитии жить под кроватью, прятаться от коменды, только бы с тобой.       И оба понимают, что оказались в точке, что носит гордое название «Ж». Не туда они где-то свернули, не туда они собирались ехать. Думали, что попадут в счастливую жизнь, а в итоге оба разговаривают в старой школе, не зная, куда приткнуться и что такое это «настоящее человеческое счастье».       — М-да, Антон, я хоть немного завуалировал твою жизнь, а ты напрямую…       Попов встаёт со стула и подходит к Шастуну. Чувствует себя слишком маленьким, просто трясущимся комочком рядом с бесстрашным великаном. И не может избавиться от этого ощущения, пока руку не протягивает, не касается пальцев Антона и не чувствует, что тот тоже дрожит. Интересно, они оба думают об одном и том же?       — Мне так нравилось быть твоим особенным другом. А после того поцелуя в щёку — тем более. Ты тогда покраснел как помидор, — усмехается по-доброму Арсений. — А я… А я ведь так тогда испугался. Ещё и пиздюлей получил за то, что не по форме был одет. В футболке щеголял, пока меня директриса за ухо не поймала и не выставила за порог школы.       Шастун после такой истории и сам улыбается, не зная до этого даже, что у Арсения такие проблемы из-за Антона были. Но он сам отважился, решился помочь. Сам потом же и пострадал. И кроме слов огромной благодарности и любви в голове ничего нет.       — Я тогда решил, что хочу тебя поцеловать. И понял, что мои дурацкие чувства взаимны и не так уж и неправильны, — кивает Шастун. — Ну… По крайней мере, я так думал. И думаю теперь, что ужасно хочу тебя поцеловать.       И это признание звучит слишком оглушающе. Арсений не верит собственным ушам, когда слышит такое, а после и вовсе краснеет до кончиков ушей, даже не подозревая, что он на такое способен.       — Звучит слишком глупо, да? — Шастун заметно нервничает, взглядом бегает по лицу Арсения, а потом глаза распахивает, когда ударяется спиной о доску, исписанную белым мелом. — Что ты…       — Господи, ты всегда такой разговорчивый, что я никак не мог этого сделать.       Шастун хочет спросить, что именно сделать, но губы Арсения на его отвечают красноречивее всех слов на свете. Они шершавые, искусанные, как и у самого Шастуна, у которого так и осталась привычка откусывать от себя кусочки.       Поцелуй выходит медленным, слишком трепетным и желанным. Арсений держит Шастуна за футболку, крепко сжимает ткань и полностью отключает мозг, наконец отбрасывая все вопросы о правильности и неправильности. Конечно, это всё правильно. Безусловно, всё слишком хорошо, особенно тогда, когда два состава находят своё место назначения.       — Почему ты не сделал этого раньше? — Спрашивает Шастун тихо, когда Арсений прижимается своим лбом к его. — Почему ты не сделал этого на выпускном?       — Потому что, как ты успел подметить, я трус, хотя и не кажусь таковым. Но, если твой поезд «А» готов связать свою жизнь с моим поездом «А», то я готов найти умиротворённую конечную станцию в виде моей маленькой квартирки в городе. Сойдёт за идиллию?       Антон проводит пальцами свободной руки по шее Арсения, а после крепко прижимается к нему, без слов говоря, что это лучшая конечная, что он смог найти.