рядом

Время уже перевалило за час ночи, и лишь в небольшой квартирке свет горит тускло в ванной. И тихо совсем, ни единого звука, лишь собственное дыхание слышно неспокойное, рваное, а тело чуть потряхивает время от времени, и руки не могут находится в положении одном, и то и дело по ногам и предплечью скользят, ногтями кожу расчёсывая, оставляя следы красные. Так уж вышло, что маска шута и главного заводилы спадает; разбивается, словно хрупкий хрусталь, на множество осколков разлетается, и собрать это уже невозможно. Громко, больно очень, а резаться об это ещё больнее, особенно, когда понимаешь, что таким человеком не являешься и не являлся никогда, но обстоятельства задушили до такой степени, что это было единственным способом выжить. Или как минимум продлить свою жизнь ещё на пару лет. Вот и Виолетта знала, что рано или поздно это случится. На краю холодной ванны сидит с глазами закрытыми, пока до ушей доносится лёгкая, еле уловимая музыка от любимой Майли Сайрус. Она уже не плачет, то ли выплакала всё когда-то, то ли вовсе разучилась уже. Но по прежнему тяжело. Наконец голову поднимает, и не глядя тянется к стиральной машине, чтоб таблетки с нее взять. Высыпает горсть, по одной, пока в голове мысли в кучу собираются, мешаясь с разными воспоминаниями: хорошими и плохими. Перебирает колеса в ладони, рассматривая их, всё ещё будто сомневаясь о правильности ситуации. Резким движением руки все таблетки во рту оказываются за секунду. Теперь она даже жалеет, что не выбрала лезвие и горячую воду, но уже поздно думать о чем-то, собственно, как и жалеть. В ванну падает, вновь глаза прикрывая, чувствуя через время головокружение, а дышать становится всё труднее с каждым вздохом, пока перед глазами уже яркие пятна, а тело периодически дёргается. В ушах звон, от чего не слышно музыки. Малышенко смутно помнит, что было дальше: лицо матери, какие-то ее крики, тряска, пощёчина. Она не помнит, как врачи крутятся вокруг нее и откачивают, не помнит, как её увозят на карете скорой помощи посреди ночи.

***

Глаза с трудом открываются, но закрываются также быстро. Жмурится из-за яркого света. Вновь открыв глаза видит потолок белый, и ей кажется, что она всё-таки умерла, но ровно до тех пор, пока не чувствует неприятный запах препаратов, и снова морщится. До нее не сразу доходит, что на больничной койке лежит, словно лужа растеклась, а голову будто буравят активно. Она не знает, как долго она находится тут и как вообще попала; понимает лишь то, что она всё ещё, блять, жива. Через ещё какое-то время прибегает медсестра, пока капельницу вновь ставит, бросая взгляд на лицо Виолетты, стараясь понять, что же та чувствует сейчас, ведь на ее лице буквально ничего нет , кроме безразличия, она даже не шевелится и почти не дышит, кажется. Пульс проверяет, но он стабилен, значит, жить будет. Утром, следующего дня, она уже едет в автобусе домой, как ни в чём не бывало; заходит в квартиру и видит мать на кухне, пьющую чай: на Виолетту не смотрит, кажется, делает вид, что вообще не видит ее, и шатенка даже рада, что та молчит, потому что разговаривать с ней совсем не хотелось.       — Ничего не хочешь рассказать? У тебя с головой всё нормально?, — голос строгий, а значит, что поговорить нормально они не смогут, ведь свою мать она знает прекрасно.       — Не хочу,— уже уходить в комнату собирается, разворачивается, как вдруг чувствует, что в спину прилетает ложка чайная, — не трогай меня, пожалуйста.       — Надо было тебя вообще в психушку сдать, — теперь уже даже со злобой говорит. Можно было бы спихнуть на то, что она заботится и просто переживает за дочь, но Малышенко не чувствует этого совсем и не видит, потому что, по правде говоря, видеть там и нечего. Всё время было все равно на дочь, а тут вдруг так засуетилась? удивительно, — больная. Последнее слово, которое добивает; слово, от которого в голове механизм запускается.       — Заткнись, блять, — уже обувается снова, захватывая телефон с собой с тумбочки, натягивая на голову любимую шапку, которой так не хватало. Елена хотела возразить что-то, но Малышенко успевает ее заткнуть:       — иди нахуй, не трогай меня. Дверь захлопывается, а Виолетта уже быстрым шагом выходит из подъезда, куда – неизвестно, она просто идёт по улице. Разблокировав телефон в глаза бросается куча пропущенных звонков от друзей, которые уже успели потерять её. Решает забить на время и не отвечать ещё как минимум до вечера, но как только хочет в карман убрать телефон, чувствует вибрацию, а на экране светится: "Крис"       — Да?       — Ебать, Вилка, — слышит вздох облегчения, а после щелчок зажигалки, — ты куда пропала? я думала, ты там откинулась, — усмехается так тихо, так привычно и беззлобно, но для Виолетты это выходит триггером; ее дёргает, а свободная рука в кулак сжимается, но она молчит, ведь рассказывать о своих заёбах не хочет – у Крис своих проблем достаточно.       — Не дождешься, — в своей привычной шутливой форме отвечает, чуть голос искажая, слышит на том конце провода смех, и даже сама улыбаться начинает за столь долгое время.       — Приходи вечером, брат тут собирает своих, и тебя ждёт, как раз расскажешь, где была, — Кристина закуривает, зная, что Виолетта не откажется и обязательно явится, не может она не прийти, особенно, когда она ее зовёт. Виолетта молчит сначала, всего пару секунд, а кажется, словно вечность, ей впервые не хочется идти куда-то и строить из себя шута привычного для всех, не хочет врать себе впервые, потому что тяжело очень даётся, — без проблем, одна из первых подлетаю. *** Дверь в знакомую квартиру открывается и встречает ее парень высокий, который уже тоже как родной брат стал.       — Ого, какие люди, — он явно рад встрече; обнимает в знак приветствия, улыбаясь, приглашает пройти, — Кристина за сигаретами пошла, уже должна прийти. Молчит в ответ, лишь головой кивнув, и проходит вглубь квартиры родной, на диван в зале плюхается, морально готовя себя к тому, что знать никому о том, что случилось, нельзя. Слишком личное, слишком не хочется говорить это кому-то, потому что даже у себя в голове держать тяжело.       — Виолетта, — она совсем не замечает,как Захарова уже возвращается довольная, сразу же подлетая к подруге, по которой соскучилась ужасно, пусть они и не виделись пару дней всего лишь. Обнимает,и Виолетте вмиг спокойно отчего то становится на мгновенье, пока тепло чужого тела чувствует, — где ты была, потерянная? Сейчас ей придется врать вновь, придумывать историю на ходу, выдавая за правду чистую. Но она уже свыклась, ведь привыкать, что ли?       — Да хуйня, вообще не важно, — говорит так, словно это действительно не важно, словно это не имеет никакого значения. А Крис будто насквозь её видит: у той глаза не блестят, замученная, видно, сильно. Она слишком хорошо знает ее, и видит враньё чужое. сейчас меж двух огней: хочется узнать, почему та мучается молча, а в то же время уважает личное пространство, значит, причины есть не говорить. Шатенка тихий вздох слышит и понимает, что ей не верят. И непонятно, рада ли она этому или наоборот? Этот разговор короткий забывается тем же вечером, как только алкоголь в организм попадает в большом количестве; сразу хорошо становится, спокойно, и даже выть не хочется пока что, хочется лишь упиваться дальше до беспамятства, и желательно забыть тот день, когда Малышенко в очередной раз пыталась закончить со всем этим, но у нее снова не вышло. Возможно, это знак, но такие знаки Виолетта на хую вертела, если честно. Время летит неумолимо быстро, и никто уже не помнит, где уснул, где нанюхался, и где потрахался. Некоторые уже уснули на месте, а особо стойкие продолжали пить, отправив кого-то за добавкой в ближайший круглосуточный магазин. Виолетта головой на коленях чужих лежит, взглядом а потолке дыру словно прожигая, не думая ни о чем, наверное, впервые за пару дней. У нее просто нет сил думать о чем-то. Она улыбаться начинает почему-то, делает это так лениво и еле заметно, но усмешка тихая выдаёт ее, и Крис обращает на шатенку внимание, опустив взгляд в глаза зелёные, в которых свет неоновых ламп отражается, переливаясь красиво цветами яркими.       — Знаешь, я хочу умереть во сне, — глаза прикрывает, будто пытается спрятать их от голубых, чтобы та не видела ничего. Она даже не знает, зачем говорит это сейчас, к чему и для чего, но знает, что хочет рассказать об этом Кристине.       — И я, — снова усмешка тишину нарушает, но в этот раз уже со стороны длинноволосой. Глаза зелёные распахиваются, а голову поднимается с колен. Малышенко двигается ближе, буквально склоняясь над Захаровой, а та и не против ,кажется, даже наоборот. А Кристина лишь смотрит в глаза зелёные, которые уже давно во снах видит, и ей сейчас только одного хочется, но она молчит, выжидает. Знает, что у Виолетты пиздец дома происходит, и она ее прекрасно понимает. Она всегда старалась защищать ее и помогать, что бы ни случилось. Знает, что той помощь пиздец как нужна, но Кристина явно не психолог, потому что именно он сейчас и нужен ей. Она стакан протягивает, где смесь виски с колой, а Виолетта принимает без вопросов лишних, пару глотков делая, хоть и не пьянеет от этого ещё больше. И Малышенко от себя противно почему-то становится и она голову опускает, словно провинилась в чем-то; губу закусывает до крови практически, стараясь успокоиться. А Кристина понимает всё, как и всегда: она к себе ее прижимает и по волосам тёмным гладит, что запутаться успели. В макушку целует так мягко, как никто другой этого не сделает никогда, потому что никто так её не любил никогда и точно не полюбит. А ей и не нужен кто-то другой. Когда-нибудь она точно расскажет, что именно её тревожит настолько, и когда-нибудь она точно заберёт ее к себе насовсем, чтоб никто не смог обидеть больше. А пока всё, что остаётся – засыпать с ней в обнимку на диване в пьяном угаре, крепко обнимать и шептать, что она рядом, а это значит, что всё будет хорошо.