Золото пустынь

Бескрайняя пустыня всегда свободна, и оттого только сильнее манит к себе Ясмин, привыкшую к постоянным запретам и золотой клетке. Среди песков золото искрится только в воздухе да в небе, солнечными лучами падает среди рассыпчатых гор и светлых верблюжьих мехов. Среди кочевников нет запертых птиц. Девушка закрывает голову платком от палящего солнца, скрывает нежную кожу лица от песка, снующего в воздухе, как пыль, и дышит полной грудью — может быть, впервые. Теперь, когда нет неусыпных охранников где-то за спиной, когда нет городских шепотков про ту-самую-дочь, когда не нужно хитрить и скрываться лишь для того, чтобы откусить еще немного пространства… теперь Ясмин понимает, что значит — жизнь. И какие именно мгновения её заполняют. Она чувствует себя настоящим ветром, увязавшимся за понравившимися бедуинами, и только знание о том, что рано или поздно в город нужно будет вернуться, останавливает её от того, чтобы раствориться в свободе. Ведь Ясмин не сбежала от отца, о нет, она всегда готова бороться до конца, она ушла, поверив легенде о розе пустыни, ради спасения многих и многих людей, за которых невольно чувствовала ответственность. Под уставшим телом медлительно шагает верблюд, лениво покачивает своей длинной шеей и скучающе моргает. Для него во всем окружающем нет никакой красоты, и Ясмин со щемящей тоской понимает, что ему это и не нужно, ведь он часть всего этого. Остающиеся позади следы, небольшими ямками указывающие на путь неуловимых кочевников, вскоре сотрутся ветром. — Осядем в этих краях ненадолго, — добродушно передает девушке весть Али, и улыбка прячется в его седой бороде. Ясмин возвращает ему улыбку, стараясь не коситься на Адиля, что несколько часов молчаливо, с привычной для него угрюмостью, ехал впереди. — Наконец-то увидишь настоящий оазис, раз давно хотела. Эта новость быстро вызывает у вынужденной путешественницы воодушевление. Воздух плавится, растворяясь волнами, из-за чего кажется, что горизонт находится в постоянном движении — жарко, до ужаса жарко, и хочется с головой зайти в воду, чтобы стало легче. — Красавицы в оазисе, не пропустить же такое? — тихо шутит один из молодых кочевников, перемещающихся неподалеку, и тут же замолкает под перекрестным огнем строгих женских взглядов. Ясмин скрывает смешок в ладони, когда две девушки рядом с ней возмущенно вскрикивают. — Как бы тебе без глаз не остаться после, — говорит спокойно Адиль, до того не участвовавший ни в одном разговоре. По одному звучанию его ровного голоса Ясмин понимает, что он едва-едва улыбается, но что-то во всей этой ситуации её неуловимо смущает. К тому моменту, как он поворачивает голову, удивленный тишиной и отсутствием колких комментариев, она скрывает за платком предательский румянец. Али нарушает паузу рассказом обо всех оазисах, что он встречал за всю свою жизнь, и Ясмин почти удается прогнать фантазию о чужом внимательном и жадном, чуть ли не голодном взгляде, каким бы мог смотреть один человек, если бы встретил её купающейся в пустынной воде. Солнце близится к горизонту, когда они приближаются к месту, что было заметно издалека — покрытый растениями и водой участок, выглядящий спасением среди пустых барханов. Ясмин переводит дыхание, чувствуя радость после долгой поездки на своенравном верблюде (кто может винить её в том, что она полюбила их еще больше с тех пор, как встретила?), когда все они сходят на горячий песок. Сразу же начинается привычная деятельность по обустройству территории, и живые разговоры увлекают девушку своей неиссякаемой энергией. Оставалось только удивляться, как кочевникам удается быть активными после изматывающего путешествия — у неё осталось только два желания: окунуться в оазис и заснуть. — Купаться пойдем лучше завтра с утра, — ворчит старшая кочевница, поглядывая на присоединившуюся к ним городскую жительницу. Таким тяжело претерпевать трудные условия кочевников. — Солнце садится, скоро будет холодно. Но, если хочешь, можешь идти одна, посмотреть. — Я всё-таки схожу сейчас, — тихо решает после недолгих раздумий Ясмин, но, видимо, достаточно громко для того, чтобы её услышал Адиль, на которого она, не сдержавшись, бросает мимолетный взгляд.

*

Оазис действительно красив и поражает воображение. Это куда лучше фотографий, репортажей и даже книжных описаний — после длинного похода по жаре среди непрекращающихся видов пустыни такое разнообразие цветов действительно кажется благословением. Ясмин восхищается видами недолго, помня о времени. И, погружаясь в теплую воду, она не может не думать о том, что кто-нибудь мог услышать её слова или увидеть, как она идет сюда, и пойти за ней. Или, может быть, придет, чтобы набрать воды. Какой-нибудь хмурый человек, любящий книги и свободу так же, как и она. В неё, верно, вселился шайтан, раз она так об этом размышляет. И одновременно и желает, и страшится. Ей удается вымыть волосы и протяжно вздохнуть, расслабляясь в воде наедине со своими мыслями, прежде чем она улавливает шорох среди закрывающих воду пальм. Напряжение возвращается в тело, и Ясмин прищуривается, пытаясь отыскать хоть что-то среди тьмы зеленых листьев — и видит там знакомый силуэт, после чего дергается и всплеском выдает своё положение. Угрюмый бедуин улавливает её лицо мельком, после чего быстро отворачивается. — Это ты, Адиль, — с облегчением бормочет девушка, усердно скрываясь в воде по подбородок, словно прозрачный оазис мог скрыть её от мужского взгляда, если бы он хотел её разглядеть. Пытаясь скрыть собственное смятение, Ясмин продолжает поддразниванием. — Что же, еще одно странное место, в котором мы увиделись. Она делает несколько шагов назад, чувствуя ногами мягкость дна и плавное шевеление воды у плеч. Кочевник не смотрит на неё (почему-почему-почему), вместо того разглядывая зелень в другой стороне. Скрывая смущение? Желая, чтобы она его попросила? — Разве же я тебя увидел? — парирует парень так, чтобы приходится вновь искать ответ, лишь бы не сдаться в начале спора. Он стоит у самой кромки, в тени одной из пальм — охранник, скрытый среди растений. — Пришел к воде, зная, что там моется девушка, и не желает признавать своей вины. Вот какое воспитание у кочевников, — Ясмин не теряет надежды вызвать у бедуина смущение, хоть раз загнать его в ловушку, заставить его почувствовать то же самое, что приходилось чувствовать ей. — Лишь беспокоюсь о той, что в одиночку пошла к воде… Ведь здесь могут быть змеи, — Адиль слегка поворачивает голову, и сердце Ясмин замирает в ожидании того, что он продолжит движение и открыто на неё посмотрит. Но кочевник всё также смотрит на траву. — Нет вины в беспокойстве. Имел ли он в виду других мужчин, когда говорил о змеях? Или то лишь её разбушевавшееся воображение, улавливающее намеки там, где их не следовало и искать? Девушка вспоминает, что должна скорее закончить с водными процедурами и вернуться к себе, но не может приказать Адилю просто уйти. — И как же ты спасешь меня от змеи, если даже не смотришь? — с дерзостью, за которую её всегда ненавидели мужчины, спрашивает Ясмин, и поражается самой себе — как только смелости хватило. — Сначала обвиняешь, что я тебя увидел, теперь же обвиняешь, что не смотрю, — уголки его губ приподнимаются, когда он улавливает её внутреннее противоречие. — И что же предлагаешь мне делать, дочь вождя? И тогда девушка улавливает этот темный отблеск в светлых глазах, выделяющихся на загорелом лице бедуина. В один миг он обращает на неё всё своё внимание, и она тонет в нём так, как не могла бы при всём упорстве утонуть в этом оазисе. Ясмин разрывается: перестань-продолжай! Он наверняка уже заметил кулон со слоненком, который она носила, не снимая, с того самого дня, как кочевник его подарил. И всё же, смущение перед ним заставляет закрыться руками, в то время как всё внутри пылает. — Тебя невозможно переспорить, — в который раз за всё их знакомство говорит девушка, уходя от ответа. — Знаю, — Адиль так лукаво смотрит на неё, прищуриваясь, как если бы отвечал на невысказанное. Он делает несколько медленных шагов вперед и приподнимает одну бровь, не отводя глаз. Едва заметная ухмылка трогает его губы.

*

Вскоре, как и говорили, становится холодно — закатное солнце едва прогревает песок и воду своими тускнеющими с каждой секундой лучами. Но Ясмин не чувствует даже малейшей прохлады, ведь горячее дыхание у лица согревает лучше одеяла, и даже малейшие прикосновения горят на коже искристым огнем. Адиль смотрит на неё, как она того, скрывая от самой себя, хотела. Не таясь и не смущаясь, он обращается с ней знающе и осторожно, и его суховатые от жаркого воздуха руки заставляют задерживать дыхание. Бедуин играет с её телом так, словно она музыкальный инструмент, и они вновь звучат дуэтом — только в этот раз нет толпы и других музыкантов. Он бережен, но не излишне нежен, и каждое движение говорит больше, чем он смог бы сказать словами. Они ловят взаимный шепот губами, и Ясмин не может (и не хочет) удержать себя от прикосновений к телу кочевника, обычно скрытому за простой тканью непримечательной одежды. Они прикасаются кожей — девушка прикрывает глаза, зарываясь пальцами в открытые и спутанные волосы Адиля, чтобы он не отстранялся ни на миг. Легкая щетина колет бархатную кожу шеи, когда бедуин начинает оставлять легкие поцелуи, едва заметные на фоне остальных прикосновений. Жадность, подобная алчности обуреваемого жаждой путешественника, скользила в каждом его движении. Покрасневшими губами он ловит скопившиеся на ключицах капли, не отрывая взгляда от её глаз, уже затуманенных томной дымкой. — Так что же, смотреть или нет? — хитро щурится Адиль, намеренно отстраняясь от разгоряченного тела, добиваясь того, что Ясмин тут же устремляется к нему с возмущенным взглядом обиженной (и удивительно обнаженной: что душой, что телом) девушки. С каждым разом у неё получалось всё лучше. А его голос, тихий и песочный, неожиданно глухой, вызывает мурашки, стремящиеся ласковым котом свернуться в животе. — Смотри или не смотри, только не останавливайся, — связывает с трудом слова в предложение Ясмин, цепляясь за его плечи в попытке стать ближе-ближе-ближе, хотя ближе становиться было уже некуда. Адиль не останавливается. И всё же — смотрит.