Хаски и кот, что поговорили.

На улице светит утреннее весеннее солнце, позволяя пожухлой траве питаться лучами. Мир постепенно приходит в себя, зацветает после суровой и безжалостной зимы. Животинка вылезает из своих норок, смешно дергая носиком, таким образом принюхиваясь ко всему. Это умиляет настолько, что даже не хочется ловить и лишать жизни. И это позволяет убегать беспомощному зверьку, не чувствуя особой тревоги за то, что убежал будущий ужин. Постепенно с деревьев падает снег, создавая небольшие сугробы. Они точно и недели не пролежат на нагревающийся земле. Мо Жань даже не против, что после таких бессонных ночей в обнимку с Ваньнином теперь он просыпается с восходом солнца. Ему правда хватает того, что Чу спокойно дремлет под у него боком. Так чудесно смотреть на умиротворенное лицо и не вспоминать то, чем они занимались. В обычное время Ваньнин точно зашипел бы на него, как кот. Таким образом он бы пытался скрыть стыд прошлой ночи под маской гнева, а после и вовсе повернулся к нему спиной. Но сейчас Мо Жань лишь проводит пальцем по щеке, заправляя чужую прядь за ушком. Он медленно наклоняется и прикасается губами к виску. Ему не хватает этих простых ласк, и Мо Жань спускается ниже, целуя щеки, скулы. Даже уши не могут избежать жадные губы мужчины. На это Чу Ваньнин сонно поднимает руку и с нерассчитанной силой шлепает по лицу хулигана, а после укутывается в одеяло посильнее. Это рукоприкладство возымело эффект, поэтому Мо Жань последний раз опускается губами к макушке и вылезает из нагретой постели. Щека продолжает болеть так сильно, будто его несколько раз били в одно и то же место. Но с другой стороны Мо Жань еще тот мазохист. Он испытывает удовольстве, получив что угодно от Чу Ваньнина; недовольные шипения и царапанье ему нравятся. И нравятся намного сильнее, чем горькие слезы, которые тот редко себе позволяет. Только если во время соития с Мо Жанем. И то это другие соленые капли, текущие по любимым красноватым щекам. Мо Вэйюй выдыхает, когда понимает в какую сторону, идут мысли. Ваньнин даже не проснулся, да и уж точно не отошел от недавнего зверства. Мо Жань тихо усмехается и позволяет мелким духам, что являлись некоторыми помощниками, Ваньнина помочь ему. Он спокойно и размеренно готовит завтрак, напевая себе под нос кое-какую мелодию. Лезвие быстро и без единого попадания по пальцу режет овощи. Закончив с овощами, он разделывает тесаком мясо, что недавно было куплено. Редко когда Мо Жань делает что-то с мясом, особенно учитывая нелюбовь Ваньнина к нему и особую любовь к пресному тофу, от которого, честно, воротит Мо. В итоге было принятно компромиссное решение: приготовить пресный суп с кусочками мясо или рагу, чтобы Чу Ваньнин смог нормально поесть. Духи-помощники не очень оценили такую затею, но это лишь духи, что с них взять (они на это обиделись и исчезли)? Мо Жань сделал из ножки коровы небольшие квадратные кусочки мяса, кидая их в хого. Чу Ваньнин воротится по кровати, сбивая одеяло куда-то в ноги. Прохладный ветерок с приоткрытой двери окутывал бледное и почти безэмоциональное лицо. Ресницы начали подрагивать и приподниматься, открывая взору деревянный потолок хижины. Здесь они не первый год, и уж точно не второй проводят вместе. Сбежав с пика Сышэн и поселившись в отдаленном месте, они были заняты только друг другом. Мо Жань порой выводит Чу Ваньнина на улицу в деревню неподалеку, а если и удавалось, то летели на мече в процветающий городок. И за все время они, казалось, привыкли к такому уединению на безымянном холме. Здесь, где почти никого нет кроме них двоих и пару духов. И все же Ваньнин, открывая глаза, всегда ожидает проснуться в своих покоях Алого Лотоса. Он отдавал всего себя на пике, оставив частичку своего сердца в том месте. Но Ваньнин не жалуется. Кажется, если старейшина Юйхэн попросит построить второй павильон Алого Лотоса, то Мо Жань не пожалеет своих сил и возведет его в ближайшие дни. Но Чу молчал, ведь сейчас он привык именно к теплым объятиям своего Мо-цзунши, за которого часто чувствовал гордость вперемешку с нежной любовью. Отдавал столько, сколько сам мог когда-либо. Вкусовые рецепторы учуяли аппетитный аромат, исходящий из их мини-кухни. Сторона Мо Жаня давно остыла, навевая неприятные и тяжелые воспоминания. Чу нахмурился, протирая глаза ладонями. Вырвался невольный зевок, который прикрыли рукой. Желание укутаться обратно в одеяло было одним из самых сильный, что мужчина когда-либо ощущал, но урчащий живот давал о себе знать. Ваньнин приподнялся на локтях, пытаясь проснуться окончательно. Он еще несколько раз зевнул, понимая, что таким темпом не сможет нормально высыпаться. И так уже режим Мо Жань сбил к чертям, а сам весь такой красивый встает по утрам и имеет наглость будить его. Однако есть даже некая радость была с того, что его не сразу будят. Еще имеется время немного больше поспать и прийти в себя. Но даже так поясница и ягодицы нещадно так болели после садистских наклонностей Мо Жаня. Еще раз он поднимет руку на заклинателя Юйхэна и получит Тяньвэнью по лицу. Что он вообще о себе возомнил? Чу Ваньнин устало стонет, утыкаясь лицом в подушку. Воспоминания с ночи украшают его бледные уши красными пятнами, что спускаются к шее. Чтобы он не говорил, но удовольствие и удовлетворенность было видно по лицу. И не ему говорить, что ему не нравится такой Мо Жань. Спокойный, в меру заботливый, с ямочками на щеках или властный, грубый и требовательный. Чу Ваньнин помотал головой, пытаясь забыть всплывающие позы или ощущения. Он уже в целом потерялся в таком разврате, куда втянул его ученик. Не жалея, резко и желанно. И мысли никуда не уходили, только усилились. — Баобэй, ты уже проснулся? — Спросил знакомый и бархатный голос, который не было хорошо слышно из-за подушки на лице, натянутой также и на уши. Эта картина с участием Ваньнина немного улыбнула Мо Жаня, когда он зашел в их небольшую спальню, что была соединена с гостиной. Обнаженный Ваньнин лежит и натягивает подушку на уши, отливающие красным оттенком, что сложно не заметить. На руках у Мо Жаня был деревяный поднос с тарелкой, наполненным теплым рагу, от которого шел легкий пар. — Мм, — приглушенно протянул Ваньнин что-то похожее на согласие, не в силах даже накинуть на спину одеяло и поднять ноги. Хоть это и выглядело до боли возбуждающе, его муж даже ничего не ел со вчерашнего вечера. А это совершенно не дело. Мо Жань подошел к кровати, ногой пододвигая табуретку, что стояла недалеко от него. Поднос оставляют в стороне, решив сперва заняться укутыванием Ваньнина. Тот вздрагивает от прикосновений рук, что были теплыми по сравнению с ним. Мо Жань даже не заметил, как его любимый немного замерз. — Поешь, баобэй. А то еще и простудишься, — ласково проворковал Мо Жань, целуя Чу в висок. А тот даже не против, лениво подставлясь под поцелуи. И сам Вэйюй не против покрывать повсюду бледное лицо своими поцелуями, прижимаясь губами к каждому участку тела. Прижаться к нему, согрев этого холодное тельце в своих крепких объятиях. Чу Ваньнин кивает и все же приподнимается, невольно бросая взгляд на открытую грудь Мо Жаня. Аппетит как рукой сняло. Шрам с рубцами красовался по всему участку кожи. Слишком больно, неприятно. Чу Ваньнин отводит взгляд в сторону, не желая сталкиваться с прекрасными вишневыми глазами. Казалось, что взглянет на них, и предательские слабые слезы потекут по щекам, выдавая все страхи, недовольства и грусть в сердце Ваньнина. Мо Жань провел ладонью по его щеке, от чего вздрагивает тело. Но не отстраняется. Ваньнин аккуратно водит голову по внутренней стороне ладони, будто кот ластится, но не перебарщивает. — Ты опять думаешь о той ночи? — Прямо спрашивает Мо Жань, не привыкший к намекам и недоговоркам. Чу Ваньнин выдыхает и мотает головой. Нет, он думает. Не может смотреть на тело Мо Жаня в трезвом состоянии. Он в порыве страсти целует шрам, гладит и пытается залечить своими ласками это место, но слезы предательски появляются. Мо Жань не догадывается, думает, что это от удовольствия. Чу Ваньнин с неприятным и горьким чувства неисправимости закидывает руки на плечи своего ученика, выдыхает и царапает, чуть ли не до крови. В эти моменты он более чем открытый для своего мужа. Но Ваньнин также молчит, он лишь тяжело и часто дышит, выдыхая звуки от приятных ощущений. — Мо Жань, я похож на человека, который будет думать об одной ситуации, которая произошла слишком давно? — Строго и холодно спрашивает Чу, складывая крестом руки на груди. Полностью виден его засыпанный вид со метками прошлой ночи и немного пухловатые губы, в итоге сжатые в тонкую полоску недовольства. Мо Жань с нежностью глядит на своего неприкосновенного мужа. И улыбается. Совсем по-доброму и ни о чем не переживая. «Ты и есть такой человек». И мотает головой. Он знает, что говорить такое утром — испортить настроение у обоих. Этот разговор останется между ними недосказанным. Пока утро — они молчат, когда настанет вечер — они будут находиться в объятиях, целоваться и говорить. Долго. Возможно, всю ночь. — Так, есть будешь, — это был абсолютно точно не было и не будет вопросом. Ваньнин хмурится, хочет отказаться. Но живот подло урчит. И ничего не отвечает, только кивает. Чу Ваньнин поднимает руки к тарелке, надеясь, что поест самостоятельно. Но Мо Жань испортил все его планы. Взяв деревянную тарелку в руки, а в другую палочки, мужчина берет кусочек овощей, прикладывая еду к губам Ваньнина. Сначала Чу сидит хмурый и надутый, пытаясь взглядом прожечь в голове Мо Жаня огромную дырку. Он качает головой, желая вернуть себе инициативу хотя бы в еде. Но в итоге лишь приоткрывает свои красные губы и позволяет себя кормить. Мо Жань улыбается, наклоняется и целует в переносицу. Проворные палочки собирают не только овощи, но и мясо. Вэйюй отвлекает мужчину поцелуями, немного слизывая с чужих губ мясной соус. С окончанием поцелуя он приставляет ко рту следующую порцию, и беленькие зубы послушно съедают овощи и говядину. Ваньнин устало выдыхает, желая после припомнить про этот утренний случай. Но не сейчас. Еда с рук Мо Жаня на вкус слишком приятная и незабываемая. Но позволь он себя слишком часто кормить, то не простил бы себе то, что растерял всю свою гордость. Чу Ваньнин старается не поднимать взгляд на лицо возлюбленного, отводя в сторону и закрывая глаза. Ресницы скрывают карие зрачки, слабо дергаясь. Руки скрыты под одеялом, перебирая пальцы между собой. Ваньнин нервничал, но не желал это показывать. Мо Жаню итак достаточно своих проблем, а небольшие замашки и воспоминания прошлого Чу лишь помешают обычной рутине супругов. Они столько жили и живут вместе. Многие проблемы решены вместе. Столько же и приятных воспоминаний прожито вместе. Но Ваньнин за все это время ни разу не привык видеть шрам, из-за которого однажды умер Мо Жань, рядом с которым сам Ваньнин засыпал и тихо всхлипывал. А после на утро приготовил кашу, что была пригоревшей и пересоленой. Но никто ее так и не съел. Чу Ваньнин обнимал хладное тело Мо Жаня, смотрел на раны, находившиеся на груди. И перевязывал вновь и вновь, когда тот тяжело дышал и еще был жив. Чу Ваньнин просто физически не может смотреть на этот шрам, что однажды унес его любимого.

***

Весенний день тек по течению времени, и все проходило как обычно. Мо Жань вновь ранним утром проводит все время на улице. Утренний труд начался с дров. Мощные руки орудуют топором, как Цзяньгуем, своим родным оружием. Бревно раскалывают на две части, после чего снова раскалывая каждую часть на две, получив четыре куска полена. Чу Ваньнин, совершенно точно не хотя, наблюдает за этим всем. Он стоит у двери хижины и спокойно ест рисовые шарики, которые перед уходом приготовил Мо Жань. Ваньнин наблюдает, как тот же Мо Жань выпрямляется и закидывает топор за плечо, а после с силой разрубает бревно. Чу Ваньнин вновь скрещивает руки на груди, вздыхая. Сам он никогда в руках не держал оружие, что представляет собой использование не только магической силы и физической, а только физической. И не потому, что слабак, он все еще является сильнейшим заклинателем Юйхэн, а потому что не привык. Его неуклюжесть в бытовых делах слишком высока, а отрубить себе что-то совершенно не хочется. Потому этим занимается по-своему желанию Мо Жань, определенно точно по-своему. Чу Ваньнин хмурится. Где-то он в извращенных мыслях, которые себе обычно не позволяет, жалеет, что он не может прикоснуться к любимому. Провести ладонью по смуглой коже, сжать натренированные мышцы. И поцеловать тот шрам. Зацеловать и вновь попробовать излечить. Но Чу только сдавливает губы в тонкую полоску и отворачивает голову в сторону. На ушках проявился красноватый румянец, кровь прилила к шее, что наполовину скрывает белое ханьфу. Мо Жань оглядывается и видит прямую фигуру, которая смотрит в сторону и не на него. Это бьет по самолюбию парня. Появляется жгучее желание прикоснуться ладонями к этой прямой спине, прижать к себе. Прижать чистое и невинное тело к своему потному, немного усталому себе. И целовать щечки, линию волос и в макушку. Чтобы уже покрасневший Ваньнин с строгостью взглянул на него и отвернулся, отсекая всю возможность на продолжение поцелуев. Но дела сами себя не сделают. А Чу Ваньнин бы ни за что не позволил ученику отлынивать. И хоть они официально скрепили свои отношения узами брака, тремя поклонами и брачной ночью — это не меняет того факта, что Чу Ваньнин перестал быть наставником для Мо Вэйюя. И это Мо Жань прекрасно знает, потому в добровольно-принудительном рабстве был он и только он. Никто не жаловался. Чу Ваньнин обычно занят мелкими делами, такими как инженерия. Он продолжал работать над своими роботами в гостиной, пока Мо Жань не заваливался с криками: «Баобэй, какого черта тут опять все завалено?», не зная, куда поставить ногу с корзиной разных вкусностей. А сам Ваньнин лишь пожимает плечами и отворачивается, опускает голову и продолжает соединять детали и скрепляя их. Тогда-то Мо Жань лишь устало вздыхает и старается с таким раскладом попасть в единственное чистое место — кухня и личное рабочее место, куда Ваньнину вход запрещен. По обоюдному согласию, конечно же. И день тек, как обычно. Ничего нового не произошло. Кроме того, что Ваньнин чаще летал где-то в мыслях, и чуть не убился об какой-то инструмент, что лежал прям у его ног, когда он возвращался на свое место, чтобы продолжить улучшать своих роботов. Его изображения были уже почти в каждом доме после стольких лет. Но улучшить стоило и самые старые творения, коими теперь они являются. До побега с пика Сышэн они только появились на свет, а сейчас прошло свыше пяти лет. И за этот немаленький срок Юйхэн смог создать немало важных и нужных устройств для обычных людей, что отродясь не слышали про собственное ядро, и есть ли у них оно вообще.

***

И так наступил вечер. Солнце спокойно опускалось за горизонт. Сумерки опустились на холм, где в хижине горел свет фонаря. Мо Жань растопил печь дровами, которые сегодня нарубил. На диване сидит недовольный Чу, у которого на лице было написано: «Я сам мог растопить, не маленький!», но его возмущенные фразы так и не вышли за пределы мыслей. Ничего не оставалось, кроме как буравить взглядом широкую спину мужа. Ваньнин хмурится и прижимает колени к груди и обнимает их, укладывая голову на коленки. В карих глазах отражается свет от огня. Немного наклонив голову, волосы рассыпаются по спине и плечам. Мо Жань встает с колен, оттряхивая руки от пыли, что накопилась на поленах. Обернувшись, парень растягивает губы в подобии улыбки и подходит к кровати. Взглянув на интересную позу любимого, он усаживается прям перед ногами любимого. Чу выгнул одну бровь в немом вопросе. И ответом Мо Жаня стали ласковые поцелуи, начинавшиеся с лодыжки и продолжавшиеся до места, которое закрывали руки. Губы опустились на запястья и на пальцы, целуя каждую костяшку и фалангу. Чу Ваньнин никак не препятствовал этим движениям, но точно был напряжен. — Ваньнин, баобэй, тебя все же напрягает этот шрам? — Тихо спрашивает Мо Жань, подбородком раздвигая чужие ноги и прижимаясь щекой к коленке. Ваньнин от такой позы заметно краснеет, но ничем так и не выдает свое смущение. Только уши и шея заливаются красным прямо на глазах. Собственные губы, сжатые в тонкую полоску, покусывают белёсенькие зубы. — Я тебе уже говорил, Мо Жань, — хмыкнул Чу Ваньнин, укладывая ладонь на макушку парня, чтобы начать перебирать тонкими пальцами пряди. Мужчина немного больше раздвигает ноги, чтобы Мо Жань улегся на тазовую область, обнимая его за талию. Подбородок Вэйюя ложится на живот Ваньнина. Белое ханьфу до сих пор было крепко затянуто поясом. — Я давно свыкся с этим моментом жизни. Мо Жань проницательно смотрит своими фиолетовыми глазами на бледное лицо Чу. Ваньнин не мог долго выдержать этот пронзительный взгляд, поэтому он решил нарушить зрительный контакт, повернув голову в сторону. — Врешь и не краснеешь, баобэй, — хмыкает Мо, приподнимаясь на локти. Чу Ваньнин не мог взглянуть на смуглое и хитрое лицо парни, а лишь хмурится и кусает губы, надеясь, что от него быстро отстанут. Но также знает, что от его так просто не отпустят. Будут сначала дразнить, после ласкать, а напоследок будут слишком много целовать и приносить удовольствие. Мо Жань выпрямляется и развязывает пояс белого ханьфу, тем самым открывая бледный торс. — Ты сегодня слишком тих и молчалив. Задумчивый. И до боли сексуален. Но я не могу тебя тут же трахнуть, пока мой милый баобэй не расскажет, в чем причина его задумчивости. Мо Жань и правда хорошо видит его и знает, как себя. И не переживает о своих словах, что слишком раскрепощенные или извращенные. Чу Ваньнин молчит, никакого звука не издает. Лишь вздрагивает, когда Мо Жань опускается с короткими поцелуями на кубиковатый живот, водя губами по рельефам тела. Но более ничего не делает. Вэйюй начинает свою игру с легких дразнилок. — Баобэй, поделись со мной, пожалуйста, — Жань тихо шепчет в кожу мужчины, теплым дыханием согревая маленький участок живота. Чу Ваньнин проводит пальцами по макушке, уводя поглаживания за затылок. Меж пальцев он пропускает пряди темных волос, проделывая эти движения несколько раз. Этакий легкий массаж, от которого Мо Жань довольный заурчал, словно довольный кот. Хотя являлся-то еще той верной псиной. Ваньнин молчит. Ложит ладони на щеки, немного сжимая их. Руками он приподнимает парня немного верх, позволяя находиться сверху. Взглянув в чужие фиолетовые глаза, что смотрят на него с такой незабываемой нежностью и любовью, сердце начинает стучать быстрее. Чу Ваньнин знает, как сильно его любят. Он с такой же силой отдает то, что может. Проводит пальцами от щеки по шее вниз, обводя подушечками пальцев по рубцам давно зажившей раны. Сердце пропускает удар. Меняет положение ладони, большим пальцем ведет по краю. Никто не может даже слово сказать. Мо Жань наклоняет голову, прижимаясь лбом к чужому лбу. Старается как можно меньше дышать, медленно, хотя такие прикосновения, которые Чу не мог себе раньше позволить от страха или же от отвращения — очень греют сердце. Сам вспоминает ту ночь, когда грудь безумно болела, дышать было сложно. Но рядом был Чу, он ждал его. Отказался от мира совершенствующих, чтобы защитить своего ученика, который итак сделал кучу дерьма в этой жизни. И сейчас они вместе, и спокойно живут. Они счастливы. Но о той ночи они ни разу не говорили. Они проглатывали слова про то, чего боялись. Мо Жань, засыпая, знал, что Ваньнин будет молча жить дальше. Угрюмо. Если и жил дальше, то кто бы подарил вновь искру жизни в этих холодных кариях глазах? Мо Жань знал ответ и не говорил его. «Никто». Все боятся его, даже ненавидят, и они не знают, какой его Ваньнин на самом деле. Мо Жань поднимает голову и начинает зацеловывать лицо. Начиная с нижних век, пока тот смущенно щурится. Пальцы нажимают на периметр шрама, словно приглаживая. Мо Жань наклоняет голову, прижимаясь губами к виску. Он прикрывает глаза ресницами, немного дрожа. Страх сковал тело, как и тогда. Будто не из мышц и мясо состоит, а из стали. Тяжело двигаться, говорить. Но Ваньнина хочется заласкать за то, что он остался один на то время. Что Мо Жань не смог защитить его так, как полагалось. Ему очень стыдно за это. Сможет ли он заслужить прощения своего любимого? Чу Ваньнин почти не видит лицо Мо Вэйюя, потому что глаза наполнились слезами, которые еще не начали течь по щекам. Руки дрожат сильнее, чем когда-либо. А сердце стучит быстро-быстро, будто он вновь в той зимней ночи, когда не смог даже разбудить Мо Жаня. Тот лежал и лежал, словно крепко и сладко спал, но вот-вот проснется. Чу Ваньнину хочется сказать то, как он любит его, чтобы Мо Жань с улыбкой на лице открыл глаза и с усмешкой сказал: «Я тебя тоже, баобэй». Но он молчал. Ничего не сказал. Он укрыл тело одеялом, наклонился и провел ладонью по лбу. Поцеловав свои пальцы, Ваньнин прижался подушечками пальцем к губам Мо Жаня, оставляя этакий поцелуй. Слезы в тот момент уже текли по щекам, но даже так Чу ни разу не всхлипнул. Будто эмоции выкачали с звуками. Но сейчас Мо Жань улыбается, нависает над ним и целует. Он живой. Сердце стучит, Чу Ваньнин чувствует это через прикосновения. Чувствует биение живого человека, что теплыми губами касается его ушей и берет в рот. Мужчина держит безэмоциональное выражение лица, но уши и шея красные, а Мо Жань это видит, ухмыляется. Чу руку не убирает, продолжая прикосновениями исследовать шрам. Они молчат, и слишком долго держать хижину в тишине не получится. И Чу Ваньнин открывает рот, желая что-то сказать. Но слова забываются и не могут слететь с языка. — Баобэй. — Да? — Я рад. — Чему? — Ты рядом. Этому я рад, — тяжело выдыхает Мо Жань, прижимаясь губами к шее, начинает целовать и проводить языком, будто какая-то псина. — Я тоже рад. Вновь молчание. Этих несколько предложений для их короткого диалога был, как глоток свежего воздуха, чтобы вновь начать спокойно дышать. Вернуться в свой тонус. Но Чу Ваньнин не может отпустить желание поделиться. Он будет слабаком, если позволит себе расплакаться на глазах у Мо Жаня. Он будет уже не старейшиною Юйхэн, а каким-то плаксивым человеком, что не умеет держать свои эмоции и чувства в узде. Как он вообще стал старейшиной с такими порывами? — Мо Жань, — тихо шепчет чужое имя, как-бы пробуя свой страх на вкус. Руки до сих пор дрожат от того, что он сможет высказать свои переживания. То, что его будут слушать и не осуждать. Ведь Мо Жань любит его, и он выслушает любые мысли Ваньнина. И этот страх блекнет на фоне их любви. Кто-то может думать про них, что угодно, Чу Ваньнин может переживать, но не Мо Жань. Он слишком чистый и искренний. Настолько, что даже Ваньнин не может сравниться в показе чувств. Мо Жань слышит свое имя и отстраняется от шеи и смотрит прям в карие глаза, надеясь утонуть в них. Мужчина несколько теряется, пока не выдыхает. — Ты не знаешь, что я пережил той ночью. Я… ммм, боялся. — Ваньнин, баобэй, ты ни в чем не виноват, — начинает говорить Мо Жань, понимая, в какое русло идет разговор, но обрывает себя, когда Чу Ваньнин окинул его ледяным взглядом. Парень замолчал, кивнув. — продолжай, баобэй. — Я боялся того, что случится со всеми нами. Ты…умер, и этому просто суждено было случиться когда-то. И случилось тогда, — замолкает. Ваньнин тихо дышит, сжимает ладони в кулаки. Прижимает их к чужой груди, немного подрагивая. Вздыхает, пытаясь вернуться в обычное состояние, чтобы не расплакаться, как маленький ребенок или, хуже того, как юная дева. Но слезы уже предательски текут по фарфоровой щеке. — Я за ночь смирился, но. Ты был как живой. И я не виню себя. Ложь. — Никогда не винил. Вновь ложь. — Просто в один момент я перестал чувствовать себя — собой. Я тогда устал. И Чу Ваньнин замолчал, коротко и часто вздрагивая плечами. Руки продолжали нажимать на грудную клетку Мо Жаня, не в силах взять в руки всю ситуацию, обнять человека, что слушает его всхлипы. Человека, который всегда лишь молчал, даже не поддерживая разговор. И Чу Ваньнин не знал, как правильно выразить эти чувства, когда он чуть не лишился своего любимого мужчину, ученика, которого знает с первого его прихода, знал его желания, когда он спасал чертовых червячков. И Чу Ваньнин, Старейшина Юйхэн, сидел на корточках и помогал ему. Это воспоминания с Мо Жанем, ужасные слова Мо Жаня, поцелуи Мо Жаня, прикосновения Мо Жаня и признание Мо Жаня. Все это резало сердце тупейшим ножом, когда он слушал последние слова, когда слушал последнее биение сердце. Это било, убивало морально. Чу Ваньнин даже думал, что не выдержит и повесится на своем же священном оружие. — Я ненавидел себя за то, что я не успел. Ты прочувствовал ту боль, о которой мне даже не снилось. И я не смог помочь. Это вина. — Мо Жань, ты ожил, — слезы продолжают течь, а сам он не знает, что именно хочет высказать. Мо Вэйюй поднял ладони и провели большими пальцами по щекам, вытирая соленые капельки. Чу Ваньнин кивнул, сглатывая ком. — Но каждый раз, пока я смотрю на этот шрам, то… — Чу Ваньнин перевел дыхание. Прижал руки к своей груди, пытаясь скрыть дрожь в пальцах и ладонях. — Я вспоминаю холод. Мо Жань осторожно сглатывает, чтобы не помешать исповеди Чу, которая итак дается ему тяжело. Как морально, так и физически. И это бьет уже по Мо Вэйюю, что так бережно оберегает свое сокровище. Он никогда не задумывался о том, как Чу Ваньнин пережил эту ситуацию, что осталась не зажившая до сих пор рана. Мо Жань надеялся, что раз жив, то и переживать было не о чем. Это была сильнейшая ошибка того времени, которую понял только спустя долгое-долгое время. Они сидят, говорят и не таят ничего друг от друга. Мо Жань знает своего Ваньнина. Чу Ваньнин знает своего Мо Жаня. — Холод твоего тела. Тишина в хижине. Это все… Все, — Чу Ваньнин молчит, давясь своими слезами. Он правда плачет, уже не будучи той ледышкой, какой был десять лет назад. Перед Мо Жанем обычный человек, что чувствует, испытывает и дышит. А не дерево с имитацией эмоций. — Я не могу, Мо Жань. Мо Жань молчит и прижимает Ваньнина к своему сердце. Почти к шраму. Чу Ваньнин вздрагивает, но закидывает руки на спину Мо Жаня. Лопатки царапают от бессилия, беспомощности и от переизбытка эмоций. И никто ничего не говорит против. Никто не осуждает Чу Ваньнина за проявление обычных, человеческих чувств. Даже Мо Жань молчит, слушает. Даже после признания того, что Чу Ваньнин для себя слаб настолько, что и озвучить эмоции не может. Но Мо Жань не ругает его, не кричит. Он не совершает ошибок прошлого. Мо Жань — Император и Мо-цзунши — другие люди, что дают ему желание жить. — Чу Ваньнин, слышишь? — Большая ладонь Мо Жаня лежит на затылке Чу Ваньнина, прижимая того к груди, там, где стучит его сердце. Бешено и напряженно. — Я рядом. Я твой. Любой из меня — только твой. Ты умница, баобэй. Спасибо, спасибо. Тихий шепот срывается с уст Мо Жаня. Это был такой несвязанный разговор, что даже далеко не описывал эмоции этих двух. Они пережили многое, но до сих пор держатся вместе. И Мо Жаню стыдно за свои мысли. За то, что думал, что Ваньнин настолько силен, что его даже не ранила смерть близкого человека. Он был слишком глуп. Забыл, что его муж — обычный человек, который сильно любит его. И смерть бы минимум причинила боль во всем теле, а хуже всего желания умереть самому. Мо Жань настоящий глупец. Но извиняться сейчас он не может, ведь уже поздно. А сейчас он может только обнимать и хвалить своего Ваньнина, что сейчас высказал свои накопившиеся эмоции. Они долго молчали и обнимались. И обещанию Мо Жаня не было суждено этим вечером сбыться. Потому что не хотелось. Мо Жаню хотелось лишь целовать и обнимать это дрожащее тело, что до сих пор не может успокоиться. Ваньнин продолжал плакать, и продолжал, пока Мо Жань гладил его по голове, по шее, по щеке. Нежно, аккуратно сминал губы. И мысленно просил прощения, зная, что на него даже не злятся. Никогда не злились. «Спасибо, баобэй».