the confession

      «Почитай отца твоего и мать твою, как повелел тебе Господь, Бог твой, чтобы долго тебе жить и быть счастливым на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе» (Второзаконие 5:16).       Я вырос в небольшом городке в Южной Каролине. В том самом, где все знают тебя, даже если вы ни разу и словом не обменялись; в том самом, где любое новое лицо — повод для радости, любопытства или же беспокойства. Я никогда не бывал за его пределами. Мой дом, школа, бесконечные, как мне казалось в детстве, поля и заброшенные домики на дереве… Вот моя зона комфорта. Только сейчас я осознаю, что стал заложником этого города. Если быть точнее, заложником его взглядов.       Как многие другие южные города США, наш был глубоко религиозен. Моя семья особенно выделялась, ведь мой отец был священником, а мама — руководительницей церковного хора. Их воспитание состояло из бесконечных запретов. Каких? Разных. Но все они были завязаны на религии. Не могу сказать, что вера стоит мне поперёк горла, но я всегда завидовал детям из немногочисленных нерелигиозных семей. Я ходил в церковную школу, а каждый мой день строился в определённом порядке, который почти никогда не менялся. А ещё я всё время проводил в молитвах. Не только в молитвах Господу. Я молился о новой жизни.       Мне всегда хотелось чего-то нового. Не читать священные тексты, не слушать церковный хор по воскресеньям. Я жаждал эмоций. Мысли материальны, желания — тоже. Привычный ритм моей жизни нарушил Он.       «Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь» (Песнь песней Соломона 8:16).       Он приехал из Нью-Йорка. Говорят, там кипит жизнь. Там все живут американской мечтой. Какова она, «американская мечта»?.. Это та самая долгожданная свобода? Возможно. Мы познакомились на службе. Звучит не очень романтично, да? Тогда прошла пара дней, как мне исполнилось восемнадцать лет. Двухтысячный год, июль. Я стоял у церкви и ждал родителей. Он подошёл ко мне и спросил моё имя. Я немного помедлил с ответом. Испугался. У меня никогда не было друзей, ведь со мной никто не хотел знакомиться. Возможно, потому, что я сам создал такой образ. Я всегда был застенчивым и тихим. Наконец, я смог ответить ему: — Виктор.       Он представился Джейком. Честно говоря, я был поражён его внешним видом: серьга в ухе, синие концы волос. Но всё же… Как он был красив. Мы разговорились. Я узнал, что мы одногодки и он родился в этом городе, но переехал с родителями в Нью-Йорк. Сейчас он здесь из-за своей бабушки, которая в последнее время чувствует себя совсем плохо. Меня удивил тот факт, как спокойно он бросил фразу: «Думаю, она помрёт через месяц». Джейк вообще был, мягко говоря, развязным в своей манере речи. Но то, как искренне он хотел узнать меня… Грело душу. Родители вышли из церкви и нам пришлось прощаться. Напоследок он сказал, что ему очень понравились мои кудрявые волосы и чистый взгляд моих голубых глаз. Поэтично, однако.       Кстати, забыл упомянуть. Сплетни — единственное развлечение в маленьких городках вроде нашего. В тот же вечер я услышал от родителей ещё один запрет: с Джейком мне общаться нельзя. В городе только и говорят о том, что он пренеприятнейший молодой человек, извращённый современными идеалами американского общества. Как оказалось, он гей.       Мой отец всегда повторял мне, что гомосексуализм — страшный грех, за который наказали Содом. Прочитав множество священных писаний, я так и не понял, что в нём греховного. Впрочем, я никогда не относился к этому отрицательно, но и никогда не думал о том, что это как-либо относится ко мне. Но, честно говоря, сейчас я понимаю, что и девушки меня никогда не привлекали.       Через пару дней я вышел на вечернюю прогулку в парк. Людей там не было, и это радовало. Слушая шелест листьев и наслаждаясь прохладным ветерком, я вновь задумался об «американской мечте». Где же она, эта мечта?.. Вдруг кто-то подошёл; я обернулся и увидел Джейка:       — Скучаешь? — ненавязчиво спросил он, поджигая сигарету.       — М-м… Наверное, скучаю. Для такого, как ты, вся моя жизнь покажется скукой. Он усмехнулся.       — Для такого, как я? Для придурка, типа?       — Нет. Ты не придурок. Ты… Свободный.       — Хм… Интересно. Будешь?       Джейк протянул мне пачку сигарет. Я задумался. В моём доме курение и алкоголь всегда были под запретом. Сколько ещё раз я повторю слово «запрет»? Тем не менее, мною овладело любопытство. Что такого в этой сигарете, что некоторых их так любят?.. Возможно, в этой пачке и скрывается та самая американская мечта. Я закурил, и меня захлестнула волна удовольствия. Не от сигареты, а от чувства свободы, которое я испытал.       Мы с Джейком присели на землю и просидели так очень долго. Он рассказал мне про свою жизнь в Нью-Йорке, а я ему про свою жизнь здесь. Наконец, тема дошла до его… Сексуальной ориентации? Кажется, это так называют. Он признал, что все слухи — правда. Почему-то мне пришло в голову спросить одну очень глупую вещицу…       — Я тебе… Понравился?       Он лишь приобнял меня за талию и притянул к себе. Тогда произошёл мой первый в жизни поцелуй. Я никогда не забуду вкус его вишнёвого бальзама для губ.       Я стал проводить с ним каждый вечер. Стал пропускать службы. Стал пропадать из дома на целые ночи. Мои отношения с родителями достигли критической точки. Но я наконец чувствовал себя свободным. С ним. С Джейком.       Я помню каждое прикосновение его рук к моему телу. Каждую точку, которой он касался губами. То удовольствие, которое я получил с ним на скрипучей кровати в его комнате, когда, прячась от дождя, он пригласил меня к себе глубокой ночью. Я помню всё.       Конечно, родители знали, где и с кем я провожу время. Ругали, запирали в комнате. Сдались. Но, к сожалению, узнали и другие. На том самом месте в парке, на нашем с ним месте, во время поцелуя, нас увидела женщина, живущая через улицу от моего дома. Она очень любила болтать. Уже на следующей день весь город знал о наших с ним отношениях. Репутация моих родителей сразу же рухнула. Их презирали, но… меня презирали намного сильнее. Меня могли открыто оскорбить на улице, моё появление в церкви сопровождалось вереницей недовольных взглядов. Я совершил страшный грех. Я стал изгоем. Меня ассоциировали с Антихристом.       Родители заставили меня уехать. К тёте, в другой штат. Да, конечно, я мог бы сбежать с Джейком в Нью-Йорк… Но всё же мне было страшно. Я взял его адрес и обещал писать ему. Первое время мы и правда обменивались письмами и мечтали о совместной жизни где-нибудь в шумном городе. И вдруг он пропал. Я не знал, куда, не знал, почему… Но он просто перестал мне отвечать. Мне оставалось только хранить любовь к нему в своём сердце и молиться теперь уже о нашем воссоединении.       Господь сказал любить друг друга так же, как Он любит нас. Но почему тогда такая искренняя любовь была разрушена религией?.. Наверное, я никогда не получу внятного ответа. Знаете, я никогда не любил исповеди, но можете считать это своеобразной исповедью. Дневничок, в который я записал эту историю, надеюсь, сохранится где-нибудь. По крайней мере, его точно прочитают полицейские.       Как оказалось, Джейк ушёл на войну. Он часто говорил о своей любви к Америке, но я не думал, что его патриотизм настолько велик. Он погиб. Это и есть та самая «американская мечта»?       Меня учили, что путь Господа — единственный верный путь. Бог — свет, открывающий дорогу в будущее. К сожалению, единственный мой свет на данный момент — две зажжённые свечи на алтаре. На улице гремит гроза, на душе — шторм. Сейчас я в заброшенной церкви на окраине своего родного города. Моя история закончится здесь. Религия вырастила меня. Религия меня и погубила.       Уже через пару минут алтарь будет залит кровью. Моей истории пришёл конец. Раз у меня отобрали свободу здесь… Я буду искать её по другую сторону.       «Но ныне, когда вы освободились от греха и стали рабами Богу, плод ваш есть святость, а конец — жизнь вечная» (К Римлянам 6:22)