Ангел во мраке

                    В полумраке люди в белых халатах снуют туда-сюда. Отовсюду раздается шипение и пиканье приборов, пахнет спиртовыми растворами, химикатами, чем-то горелым и до дрожащих костей опасным.       Все замирают, когда массивные свинцовые двери разъезжаются, впуская в холодное помещение человека в тяжелом кожаном плаще и с ледяными глазами, а волосы его — цвета замерзшей реки.       Звук каблуков высоких кожаных сапог отскакивает от стен в полностью замершем и замолчавшем помещении. Кажется, что даже счетчики стали пиликать тише.       На вид молодой мужчина обводит взглядом всех, абсолютно всех людей вокруг, которые в его присутствии даже дышать боятся. Спроси здесь любого, кто главный, тотчас покажут на него, но по имени не назовут. Не осмелятся.       — Господин Хван, — маленький и полный мужчина с проплешинами и огромными очками подбегает к остановившемуся господину Хвану и низко кланяется. Только секретарю Чону дозволено обращаться к хозяину.       — Всё почти что готово, господин Хван, — секретарь заикается, опять глубоко кланяется и смотрит на человека с синими волосами с таким трепетом, что граничит с обожанием.       Хван Хенджин же, тот самый босс и начальник, не смотрит на него вовсе. Всё внимание потемневших глаз забирает капсула в центре комнаты, где будто ангел парит. Впрочем, для господина Хвана так и есть.       Он неотрывно смотрит, не слышит, что Чон вещает, всё ждёт, когда тонкое запястье, под нежную кожу которого воткнуты иглы и налеплены датчики, пошевелится. Но только бубнеж Чона слышен да осточертелое пиканье. Раздражает неимоверно.       Его ангел всё неподвижен.       — Почему «почти»? — Хенджин неотрывно смотрит на умиротворенное лицо молодого человека под проводами, чьи чёрные пряди волос нежно переплетаются с пушистыми ресницами. Лишь только нехарактерное быстрое движение, когда Хван поправляет кожаные перчатки, выдает его тревогу. Его ангел слишком долго спит этим спокойным сном.       — Мы… — по голосу Чона понятно, что тот готов упасть в обморок от страха. Хенджин даже на секунду отрывает глаза от своего ангела, чтобы проверить, не обмочился ли секретарь от страха. Но тот держится и находит в себе силы продолжить. — Мы ждали только вас и не решались запускать, господин.       — Я здесь, — Хенджин в последний раз скользит по всем присутствующим равнодушным взглядом и вновь возвращается к любимому делу: высматривает веснушки на бледной коже, которая будто светится в этом мертвом помещении. Без его ангела весь мир для Хенджина мертв. — Так почему вы всё ещё не запустили?       На лбу у Хвана выступает вена, которая пугает всех сильнее криков и слов. Люди вокруг начинают быстро суетиться, а секретарь скулит извинения.       Чон злобно смотрит на стоящего рядом парня в защитном костюме, одного из сотрудников лаборатории, и шипит, подавая знаки начать.       Рокот команд, которые передаются от человека к человеку, стук кнопок и скрежет рычагов с двигателями наполняют лабораторию и заставляют стены гудеть. Каждый из сотрудников носится между мониторами или же хмурится, вглядываясь в экран. Только Хенджин статичен в этом хаосе, он так же неподвижен, как и распятый перед ним юноша, продолжающий мертвенно висеть.       Хван видит, как по одной из трубок в тело его ангела впрыскивается жидкость с тихим шипением, и хмурится, будто это ему под кожу вводят яд, что, парадоксально, должен оживить.       Но вновь повисает тишина. И ничего не меняется, кроме тяжелеющей с каждой секундой атмосферы и растущего страха в сердцах окружающих.       — Кажется… — секретарь Чон под молчаливый ужас всех вокруг подбирается к Хвану. — Кажется, не получилось, госп…       — Вон! — договорить он не успевает, потому что рычание, переходящее в крик, срывается с губ Хвана, а вечно холодное и спокойное лицо искажается ужасающей гримасой. — Пошли все вон!!!       Хенджин отталкивает секретаря и подрывается к первому же столу с пробирками и продолжающими сверкать мониторами. Он крушит всё, разбивает вдребезги, пробивает блок процессора сапогом, сметает все экраны и устройства со столов. Какая-то девушка с трудом успевает увернуться и отскочить, но Хвана это абсолютно не волнует. Он ничего не видит перед собой, потому что перед глазами только живые, светящиеся зеленые глаза его ангела, смотрящие на него с обожанием. С преданностью. С любовью.       Хван видит только, как он подставляет щеки солнцу и заливисто смеётся.       У Хенджина руки не то чтобы по локоть в крови, а по самые ключицы. Но Хвану никогда не нужно было ничье прощение или искупление грехов, ведь его прощал сам ангел. Пока тому не сломали крылья, и он не рухнул, разбившись. Вместе с хвановым сердцем в своих нежных ладонях.       О, Хван отомстил.       Так кроваво, что из-под ногтей никогда не выковырять чужую плоть и кровь, а из головы не выкинуть те крики, которыми он упивался. О той расправе слухи будут ходить вечно. Даже когда Хван сам будет гнить в земле, а его душу будут терзать демоны за все его деяния. Вот только ангела ему всё не вернуть.       Но Хенджин не перестанет пытаться, хотя с каждым разом все больнее от неудачи.       Сейчас так больно, что он рычит и воет, сам не замечая, как животные звуки срываются с губ и разрывают давно опустевшее помещение, как и душу Хвана. Или то, что от нее осталось.       Боль стреляет с такой силой, что тот, кого боятся все, падает от безверия в себя и, кажется, впервые в вере в Бога на колени перед своей иконой.       Вот только ангел продолжает спать.       Хенджин горько усмехается и стискивает челюсти, сдерживая горячие слезы, которые уже готовы сорваться с ресниц. А ведь он готов был поверить, готов был умолять и даже вспомнить слова давно забытой молитвы, что единственная светлым пятном живет в голове и на сердце. Почти единственная, ведь кроме нее там мягкие и нежные поцелуи света его жизни.       Хенджин не плакал с самого детства. Но ещё одна секунда без ангела кажется страшнее и больнее всех смертей, на которые сам Хван обрекал кого-либо. Он видел слезы и страдания так много раз, но лишь сейчас проникся даже неким сопереживанием ко всем тем, кого он закопал и порубил на куски. Страдать — больно.       Но не слезы текут по его щекам и не всхлипы разрывают грудь, а ярость и звериный рык, вновь рокочущий и рвущийся из самых легких. Хочется воскресить вместе с ангелом всех тех, что подрезали ему крылья, и вновь убить. Вновь растерзать собственными клыками. Хенджин готов за это спуститься в ад и договориться с самим дьяволом.       Хван остается на коленях, безвольно и бессильно опустив голову вниз. Он обязательно спустится в ад, но только после того, как вернет к жизни его, чтобы еще хоть раз прикоснуться к губам и улыбнуться. Только с ним Хенджин и улыбался.       Из звуков только его тяжелое дыхание по помещению разносится, пока до уха не доносится то, что сначала принимается за проделки сознания и галлюцинации:       — Любовь моя?       Хенджин вскидывает голову и уже не сдерживает злых слез, боясь, что действительно его мозг решил сыграть с ним безумную шутку, ведь он смотрит в бездонные зеленые глаза, что светятся в полутьме живым и ярким светом. А сосчитанные и выученные наизусть веснушки собираются в уголках глаз, отчего морщинки стрелами разносятся. Хенджин согласен на такую шутку и благодарит безумие за то, что вновь видит его.       — Ангел мой? — Хенджин не поднимается с колен. Даже если это и безумие и последний проблеск света в его разуме, он не посмеет не ответить тому, у кого его душа. Здесь уж бессильны и небеса, и ад. Они должны встать в очередь. — Феликс?       Хенджин продолжает смотреть на не меняющегося в лице юношу и считать удары своего сердца. Так громко, что и прислушиваться не надо. Наверняка Феликс тоже слышит, потому что сладко улыбается, а затем ведет рукой, в которую все еще воткнуты иглы и провода.       — Ты так развлекаешься, любовь моя? — он лениво ведет рукой, вынуждая переплетения проводов зашуршать и закачаться.       Хван вскакивает и бросается к нему, нежно и мягко начиная освобождать из клетки.       — Я спасал тебя, ангел, — Хенджин опускает Феликса на пол и аккуратно обнимает за талию, а второй рукой поддевает чужой подбородок, вынуждая запрокинуть голову. — Ты был мертв. Но я не сдался.       — Но ты не сдался, — Феликс щурится и улыбается, блаженно опуская ресницы на свои веснушчатые щеки. — Они все мертвы? Те, кто сделал это со мной?       О, Хенджину достался самый темный ангел из всех. Или это Хван его очернил...       Никто из них уже и не помнит. Они оба упиваются своей тьмой.       — Все, ангел мой, — Хенджин зеркалит шальную и сытую улыбку Феликса и наклоняется к его лицу. — До единого.       — Великолепно, Хван Хенджин, — Хенджин прижимается губами к чужой шее, наслаждаясь живыми и яркими ударами пульса, а Феликс обнажает ее только больше, отклоняясь назад и всем телом требуя прикосновений. — Впрочем, как всегда. Браво...       Глухой смех Феликса рассыпается по пустой лаборатории, а для Хенджина это один из самых сладких звуков в мире. Слаще только его стоны.       И, кажется, Ли готов и их продемонстрировать, потому что нетерпеливо тянет за короткие голубые пряди и отрывает Хвана от своей шеи, чтобы тут же забраться языком в чужой рот. Хенджин удивленно и сдавленно мычит и в неверии отвечает на поцелуй.       В душе распускаются давно увядшие цветы, когда он чувствует, как ненасытно и жадно его целует Феликс, как его пальцы расстегивают плащ, чтобы выдернуть черную кофту из-за пояса брюк и с громким, счастливым стоном коснуться кожи Хвана. Феликс обожает прикосновения, а у Хенджина от понимания того, что его сны наконец-то стали явью, кружится голова. Он так долго этого ждал.       Хенджин стискивает пальцами талию Феликса, стараясь справиться с болезненным возбуждением от ощущения желанных прикосновений по всей коже. Феликс оголодало сбрасывает с него плащ, стягивает одежду, чтобы припасть губами к оголенной коже и заклеймить каждую клеточку своими губами. Хенджин на секунду недовольно хмурится, потому что он хотел это сделать с Феликсом, а не наоборот. Но что может Хван против своего света и ангела?       — Как долго? — Феликс ведет языком по очертаниям пресса Хвана и смотрит снизу вверх в глаза. Ли уже на коленях и с закатывающимися глазами вылизывает косые мышцы и прикусывает тазовые косточки.       — "Как долго" что, мой ангел? — Хван нежно ведет по веснушчатой щеке и погружает большой палец меж розовых губ. Его сразу же встречает влажный язык, что мажет по подушечке и обволакивает теплом.       — Ты был без меня? — слабый укус, и Феликс вновь водит носом по животу, чередуя легкие покусывания с поцелуями.       — Вечность, Феликс, — Хенджин сильнее сжимает черные пряди Феликса, вспоминая долгие ночи и кровавые дни без него. — Это было невыносимо.       — Продолжай, — тот, кого Хван называет "ангелом", продолжает выцеловывать карамельную кожу и ведет носом по едва различимой дорожке волос, что пропадает под уже натянувшимися на паху брюками. Феликс прижимается языком к эрегированному члену через ткань и замирает, требовательно смотря вверх. Ждет ответ.       — Это были самые темные дни и месяцы в моей жизни, — Хенджин прожигает замершего Феликса взглядом, но покорно продолжает говорить то, что тот хочет услышать. — Я скучал по тебе, мой свет. Мое сокровище. Моя любовь. Я ждал тебя.       На последних словах Феликс довольно улыбается и прикрывает глаза, смакуя каждый звук. То, как Хенджин ему поклоняется, его всегда так заводит. И это именно то, что он хотел услышать.       — Любовь моя, — лицо Феликса резко оказывается напротив лица Хвана, а губы впечатываются в губы. — Ты спас меня.       Жадный поцелуй пожирает их громкие стоны, а губы сплетаются так плотно и тесно, что не разорвать и под угрозой смерти. Да и Хенджин не боится смерти. Только не своей. А Феликса он больше не потеряет.       От одной только мысли об этом Хван начинает целовать жестче и глубже, срывает с Ли одежду, разбрасывая вокруг. Хенджин не чувствует ничего, кроме мокрых и жарких прикосновений, и не слышит ничего, кроме громких и пошлых стонов Ли, особенно когда спустя бесконечные минуты растяжки и хитрые, томные взгляды Феликса, который держится за расчищенный Хенджином ранее стол и нетерпеливо смотрит из-за плеча, Хван наконец приставляет сочащуюся головку члена к раскрывающейся дырочке, что почти что затягивает его внутрь. Хенджин не может противиться Феликсу ни в чем, поэтому входит одним движением и до упора, как только Ли капризно стонет и ведет бедрами, стараясь самостоятельно насадиться и принять его.       — Хван Хенджин! — стоны Феликса громкие, несдержанные, как будто тот хочет, чтобы все слышали, как ему хорошо под Хваном.       Хенджин почти смеется в голос. Он так скучал по этому.       — Двигайся! — и по приказному тону Хван тоже скучал. Никто не может ему приказывать, кроме ангела, что сжимает его пульсирующий член внутри себя и сам двигается, насаживаясь глубже и резче, пока стол под ним ходуном ходит.       Феликс кричит, когда Хенджин ускоряется, по-звериному рыча и по-свойски обвивая его тонкую талию увитыми венами руками, чтобы без остановки бить по простате и натягивать на себя. Хван грубо толкается и сжимает бока Феликса до синяков, когда кончает внутрь, впервые за долгое, долгое время чувствуя, как слезы всё-таки текут по его щекам.       На мгновение Хенджин жалеет, что Феликс, который продолжает трахать себя его членом и дрочить себе, догоняя свой оргазм, этого не видит. Он должен знать, как хорошо Хвану с ним. И только с ним.       Поэтому Хенджин наваливается на спину Ли и из последних сил толкается навстречу его толчкам, а своей большой рукой обвивает его ладонь, сжимающую влажный и напряженный член, чтобы всего за пару движений довести Феликса до разрядки и новых громких криков, которые заглушают в душе Хвана все чужие крики боли, да и свои собственные тоже.       Все темные дни одиночества остались позади.       — Любовь моя, — Феликс, тяжело дыша и едва держась на ногах, соскальзывает с него, чтобы развернуться и вновь начать целовать. Он сжимает нетерпеливо голые бедра Хвана и заглядывает тому в глаза. Хенджин знает, что Ли упивается обожанием, которым наполнен взгляд Хвана.       Но именно это и сам Хван находит в зеленых глазах напротив, которые светятся еще ярче, рассеивая всю тьму.       — Навсегда, — Хенджин не сопротивляется, когда Феликс заворачивает его в свои хрупкие объятия и вновь покрывает кожу поцелуями.       Его ангел — всё для него. И навсегда.