Мы квиты

Слякоть мне порядком надоела. Ветер остервенело бил моё лицо, жадно ворошил пряди тёмных волос, казалось, был готов проникнуть под куртку, прямиком в сердце, оставив мелкий ледяной осколок. Однако он не учёл один факт — сломанное однажды, не сломаешь дважды. Моё сердце полито той самой ноябрьской грязью с асфальта. Оно растоптано и перемолото в некую кашицу на мелкой тёрке, нежели в действительно годный орган, обеспечивающий мне жизнь. Я больше никогда не смогу любить, полагаю. Угнетающие мысли, кажется, стали проскакивать на моём лице, ведь спустя некоторые минуты, проведённые в размышлении, я обратил внимание на сведённые к переносице брови и закусанную нижнюю губу. Боже, я в очередной раз разбит.                               *** Мне скоро сорок, а я так и не смог заставить сердце ёкнуть хотя бы ещё разок. Возможно, любовь — дама чёрствая, лютая собственница и не готова отдавать своих пленников новым чувствам. С моей неудачной влюблённости прошло восемь лет, а я так и не научился любить заново. При упоминании её имени меня всё ещё прошибает дрожью, а странная солёная влага, зачем-то, появляется в моих глазах. Очередной тур, концерты, фальшивые улыбки и смех, попытки развеселить огромное количество зрителей. Другой город, грим, выступление, короткие разговоры с коллегами, незначительные и бесцельные прогулки по улицам новой местности, отель. Грех жаловаться на мою рутину — живу я в достатке, позволяю себе вполне неплохо отдохнуть в отнюдь не дешёвых барах, вкладываю неприличные деньги в аксессуары и одежду, провожу время в компании очаровательных дам. Чего я ещё могу попросить у жизни? Любовь? А существует ли она? Доверия к своим собственным чувствам и размышлениям у меня совсем не осталось. Я вижу себя словно сквозь плотный слой тёмной ткани. Изо дня в день в отражении зеркала я наблюдаю странного человека. Одетый в доброкачественные вещи, ухоженный, со вполне неплохой внешностью. Но глаза, они… Пустые и мутные. Нет, что вы, я не страдаю от глаукомы, просто разглядывая радужки своих светлых, подобно небесам, глаз, я вижу крохотные остатки боли, что с годами, безусловно, притупилась, но никак не могла сойти на нет. Признаться честно, я даже испытываю лёгкую жалость к себе. Кто бы мог подумать, что высказывание: «глаза — зеркало души», окажется самой, что ни на есть, правдой. Вот и сейчас, стоя перед зеркалом в гримёрной комнате, с дополнительными лампочками на его раме, я был погружён в размышления. Целых восемь лет подобно в тумане. Словно органы чувств разом отказали. Будто во мне сидят сразу три те самые обезьянки: не вижу, не слышу, не говорю. Ненависть? Отвращение? Разочарование? Что же я чувствую по отношению к себе? — Арс? — На моё плечо опустилась чья-то тёплая ладонь. Совершенно незначительное касание, не нёсшее в себе совсем никакого подтекста. Просто тяжкая рука Антона, запястья которой увиты несколькими браслетами, а на изящных пальцах блестели в свете ламп пару колец. Пристрастия парня к украшениям сохранились с ним до сих пор. Не в том масштабе, что раньше, но всё же их отголоски дают о себе знать. В этом мы с ним квиты, просто, ситуации слегка разные. — М? — Что-то невнятное промычал я, так ещё и умудрился сделать это с вопросительной интонацией. — Всё хорошо? Ты какой-то замученный. — Я не знал его чувств на самом деле, как и не знал того, действительно ли его это интересует, но нотки беспокойства всё же проскальзывали в его голосе. Наши лица были в сантиметрах десяти друг от друга. Весьма близко, если учесть мои нежелания находиться с кем-то на недалеком расстоянии. Глаза напротив были уставлены, казалось, прямиком в мою душу, пытаясь подковырнуть оболочку тела и залезть куда-то глубоко внутрь меня. Радужки зелёных глаз, — настолько ярких, что, на первый взгляд, могли показаться неестественными, — судорожно перебегали от одного моего глаза на другой, удерживая зрительный контакт. Кажется, Антону это нравилось. Уголки его губ слегка приподнялись, и было в этой улыбке нечто… завораживающее. Словно магический шар, меняющий свою окраску — примерно так я видел мимику Антона. Моё отношение к Шасту всегда отличалось от отношения к другим парням. Я видел в нём то, чего не видят другие. Эта искренность и какая-то детская наивность царили в нём, словно Тохе совсем недавно лет пять стукнуло. Такой чистый, настоящий, естественный. Этими качествами обладают далеко не все. Меня всегда поражало умение Антона быть таким открытым с другими, без проблем находить общий язык с совершенно незнакомыми ему людьми, улыбаться и рассказывать о себе не наигранно, а вполне по-настоящему. Вот и сейчас, я не замечал в мимике и словах Антона фальши, не видел такого выражения лица, будто этот вопрос был задан исключительно для «галочки». Я видел лёгкие симптомы волнения, проявившиеся в дрогнувших ресницах и поджатых губах. — Всё хорошо, — на выдохе произнёс я, одарив Антона улыбкой в ответ.                               *** Очередной концерт. Я отбрасывал шутки в своей манере, которая стала уже для всех привычной. Мне льстили эти пристальные взгляды, наполненные обожанием. Я получаю каждый день сотни сообщений в директ с совершенно разным содержанием, начиная от каких-то нелепых оскорблений и заканчивая настоящими признаниями в любви. От последних мне до спазма в животе смешно, ведь как можно любить, совершенно не зная истинного лица человека? Дима произнёс тонкую шутку, наполненную сарказмом. В сочетании с его харизмой, это действительно выглядело смешно, так что на моём лице медленно засветилась улыбка. Как я говорил прежде, на одном из интервью, юмор Позова весьма стабилен, что делает его умение «удачно пошутить» крепким и постоянным. Я бросил мимолётный взгляд на Антона. Ни для кого не новость, что смеётся он громко, звонко, заражающие. Не знаю, отчего я продолжал всё сильнее расплываться в улыбке — от Диминой шутки, или же от образа Антона. Шаст спрятал своё покрасневшее и скошенное от смеха лицо в ладонях, весь скукожился в кресле, подобно высохшей гусенице, и затопал ногами. Последнее его действие выглядело до боли милым и даже слегка нелепым, учитывая его совсем не маленький рост. Мне всегда нравилось наблюдать за Шастом в такие моменты. Стоит его рассмешить слишком сильно, так ты в долгу не останешься: на тебя сразу чуть ли не навалятся всем телом, будут стараться мимолётно коснуться, а могут и вообще повиснуть, подобно коале на ветви. Признаться честно, я переодически даже сам нарочно смешил парня, чтобы он в порыве эмоций, слегка коснулся бы меня, возможно, приобнял бы, или же вообще положил голову на плечо, щекоча мои скулы и щёки своими непослушными кудряшками, торчащими в разные стороны. Что касается его волос, так я вообще выть готов — настолько мне нравится этот беспорядок русых прядей на его голове. Я продолжал наблюдать, как кудри подрыгивали в разные стороны, словно живут своей отдельной жизнь, пока он весь извивался в кресле, подобно ужу на сковороде. До чего же красивым он был в такие моменты. Как будто от его силуэта исходило огромное множество лучиков, забиравшихся прямиком в моё сердце и пытавшихся пробить хотя бы один путь к самому его нутру. Кажется, одному из них всё же удалось сделать это. Эмоциональное солнышко. Видимо, я излишне долго таращился на Антона, ведь Серёжа с неким недоверием зыркнул в мою сторону и выдавил подозрительную улыбку. Действительно, столь пристальный взгляд на своём коллеге я держал слишком долго, вполне логично, что в голову Матвиенко закрались некие мыслишки странного содержания.                               *** Меня не прошибало чёткой вспышкой осознания любви к Антону. Не было стадии отрицания, не было частого самокопания и поисков недостатков в себе. Не было отвращения, не было тяжкого принятия своих чувств, не было попыток забыть и отпустить. Видимо, лёд в моей груди тронулся, стал потихоньку таять. Просто Серёга стал чаще замечать мои пристальные взгляды, наполненные, как он выразился «детским обожанием». Будто подросток пялится на свою первую школьную любовь, колеблясь в раздумьях о том, а стоит ли подойти и выпалить признание прямо в лицо предмета обожания? Честно, без понятия, как вообще пришёл к выводу, что я испытываю отнюдь не дружеские чувства к коллеге. Наверное, это было весьма очевидно. Просто в какой-то момент, я стал обращаться к нему не «Шаст», а «Тоша». Эта форма имени мне до безумия нравилась, ведь глядя на Антона, так и хочется сравнить его с чем-то, по типу сахарной ваты. Он схож с огромным одеялом, таким идеально белым, с ароматом стирального порошка, а на ощупь до одури мягким и приятным, слегка остывшим, отчего моё разгоряченное чувствами тело могло бы успокаиваться в его прохладе. Поэтому он «Тоша» — мягкий, приятный, ароматный, нежный, успокаивающий, словно маленький котёнок. Просто в какой-то момент я стал утопать в его глазах. Не хочу использовать приторных фраз, по типу: «они меня завораживают». Да, это действительно так, однако они меня, скорее, притягивают. Словно из недр его зрачков вылезают десятки костлявых рук и длинными пальцами обхватывают всего меня, заставляя погружаться в свою глубину. Я любил глаза Антона, схожие с мрамором. Они были честными и прозрачными, сквозь них я видел настоящего парня. Видел весь его внутренний мир, наполненный множеством красок и ярких осколков, словно внутри него разбили на миллионы частиц зелёные вазы и перемололи их в кашицу различных оттенков. Просто в какой-то момент, я полюбил его улыбку. Такую настоящую, широкую, отчего казалось, будто тонкая и сухая кожа губ может треснуть в любой момент, образуя кровавые трещинки. Зубки у него маленькие и аккуратные, как будто у пёсика. А иногда Тоша улыбается и вовсе как дитя малое. Такой забавный, весь пульсирующий словно под огромными потоками энергии, дёргающийся и немножко сумасшедший. Но ему я готов простить даже безумие, ведь, кажется, я тоже постепенно схожу с ума от переизбытка чувств к этому солнечному мальчику. Просто в какой-то момент я пожелал быть ближе. Ближе настолько, чтобы мы совсем не могли сделать даже короткого вздоха — настолько плотно мы бы находились рядом друг с другом. Я мечтал ощутить это медовое соприкосновение наших губ. Мечтал сплести с ним руки в замок и плевать, что ладони Антона вечно ледяные и липкие от пота. Я хотел дышать им — хотел уткнуться носом в ямочку меж ключиц, чтобы глубоко вздохнуть такой сладкий аромат. Это любовь?                               *** Хлопья снега совершали немыслимые и ласковые танцы в воздухе. Плавно оседали на прохладную землю, лежали друг на друге, сладко дремля. Медовый диск луны был очень тусклым из-за спрятавших его туч. Улицы охватила глубокая тьма, намекающая о приближении ночи. Я набрал грудью морозный воздух, засматриваясь на белоснежные пейзажи. — Ты чего тут? — Прозвучало у меня над ухом. Я даже не вздрогнул. Возможно, сознание и было слегка напугано таким неожиданным появлением, но сердце чуяло очевидное: это его любимый мальчик. Я перевёл взгляд, не выражающий совершенно никаких эмоций, на Антона. Пушистые снежинки, слипшиеся меж собою, осторожно касались его русых кудрей и, удовлетворённые перспективой растаять прямо в его волосах, оставались там же. Я старался держать стойкую маску, однако нежность, почему-то резко охватившая меня, стала жить своей жизнью, отчего уголки моих покусанных губ слегка приподнялись. Тоша смотрел на меня с обожанием, словно новорождённый телёнок на маму, в надежде встать на свои длинные и несуразные ножки. Я изучающим взглядом водил по его лицу. Пару прядей спадали на глаза, чуть прикрывая эту бесконечную зелень. В его глазах я видел кусочек лета. Словно Антон — маленькое напоминание о чём-то приятном и тёплом среди этих нескончаемых холодов и февральских вьюг. Я любовался коллегой, который, кажется, стал чем-то большим, нежели человеком, с которым мы делили лишь рабочие обязанности. Кончики его нелепых ушек, слегка раскраснелись, а язык нервно облизывал губы, не давая им засохнуть на холоде. Я внимательно следил за его действиями, замечая что-то до боли приятное и светлое в обыденных для него повадках. — Не знаю. Подышать вышел. — Пожал плечами я. Действительно, сидеть в ресторане мне, почему-то, надоело. Команда приняла решение отпраздновать очередной завершённый тур, и у меня, к сожалению, подходящей отмазки не нашлось. Я отсидел добротные сорок минут, а после, мне надоела шумная атмосфера заведения. А на улице такая красота, заставляющая замереть и смотреть, смотреть, смотреть… — А я за тобой сразу, — улыбнулся он настолько обескураживающе, что я просто пялился и кивал, как болванчик. Антон перекатывался с пяток на носки и беспечно хлопал ладонями по своим бёдрам. «Мальчик, я тебя люблю!» — Остервенело орало в моей голове, имея риск в любой момент сорвать тонкий голосок. — Ты замёрз, — сделал вывод Шаст, кивнув на мои алые от холода руки, спокойно свисающие вдоль тела. — Есть такое, — ухмыльнулся я, найдя в себе силы отвести взгляд от такого очаровательного лица. От таких блестящих глазок, будто покрытых тоненьким слоем льда. От таких милых обветренных губ, окрашенных в чуть малиновый оттенок. От таких пушистых волос, что летали по совершенно разным направлениям под порывами ветра. Я вновь направил взгляд вверх, наблюдая за всё новыми и новыми снежинками, что разрывали дутые тучи и кружились в аккуратном танце. Атмосфера была спокойной, приятной. Антон скрылся из виду, даже боковым зрением я не мог видеть его силуэта. Стоило мне задаться вопросом, куда тот делся, как в мою загруженную мыслями голову прилетел снежок. Совсем маленький, без ощутимой боли. Я осуждающе глянул в сторону Антона, заметив такую детскую улыбку и ребяческий смех, что внутри меня, кажется, сердце сделало кульбит, а кровь в один миг перестала циркулировать. Отмерев, наконец, я взял в руки немного снега с пыльной машины, скомкал ледяной порошок в кривой комок и бросил в парня. Тот увернулся, закидывая меня всё новыми и новыми снарядами. Я слышал его задорный смех, видел робкие движения в разные стороны, позволяющие моим снежкам лететь мимо фигуры Антона. В моей голове жужжал рой мыслей. Мне было чуждо испытывать такое раннее. Да, я далеко не молод, однако за весь срок своей жизни я влюблялся лишь два раза. Первый совсем не удачный. Мне было настолько больно, холодно и страшно, что любое упоминание об отношениях вгоняло меня в ужас. Я не мог заставить себя отпустить прошлое, взглянуть на жизнь под другим углом и воспользоваться прочими советами от других людей, совершенно не понимающих, что чувства — это не обычное баловство юношей и подростков. Меня внутри прошибало током похлеще, чем на «Шокерах», когда я осознавал, что больше я не поломанная и разбитая игрушка, а человек. Совершенно обычный человек, способный на любовь и положительные эмоции. А не на тёмные боль и страдания от отнюдь не удачных попыток хоть что-то почувствовать. В какой-то момент комок снега залетел мне за шиворот, вытаскивая из таких важных раздумий. Безусловно, это было случайностью, но, ради приличия, я всё равно возмутился. — Эй! Это запретный приём! — Кричал я, вперемешку со смехом и осуждением. Я принялся слегка подпрыгивать, чтобы снежок прокатился дальше и перестал обдавать мою шею холодом. Шаст прикрыл лицо двумя руками, закрывая лишь нос и рот. Его глаза смеялись, однако, где-то в глубине чёрных, подобно ночному небу, зрачков, я видел сочувствие и слабое чувство вины. — Прости пожалуйста. Я случайно. — Сказал парень, двинувшись в мою сторону. Он просунул свою руку, обжигая меня холодом, исходящей и от неё, под мою кофту и осторожно достал подтаявший кусочек снега. В процессе я, ощутив новый источник холода, извился, подобно дождевому червю, и навалился на Тошу, положив ладони на его грудь. Он выкинул снежок куда-то в сторону, моя пытка была завершена, однако отстраняться от парня я не спешил. Мои ладони по-прежнему лежали на его груди и, не знаю, считается ли это за признак сумасшествия, но даже через плотные ткани одежды, я чувствовал то тепло, что излучало сердце Антона. Я судорожно бегал взглядом по его лицу, что было в паре сантиметров от моего. Наши глаза будто издавали лёгкое сияние и сливались в один блестящий туман, что куполом повис прямо над нами. Зрительный контакт меня часто смущал, однако с Антоном я не чувствовал совершенно никакого дискомфорта. Вот, что любовь делает с людьми. Это светлое чувство во всё горло кричит: «Меняй!», заставляя совсем позабыть о своей прошлой личности и отдаться настоящей, совсем другой. Я продолжал пристально вглядываться в зелень глаз напротив. В глазах Тоши я видел май. Словно крохотные почки распустились в восхитительные листья, показывая всю свою внутреннюю красоту. Слабые, тонкие и небольшие по размеру листочки берёзы, извиваясь под порывами летнего ветерка, были видны в радужках. Признаться честно, я совсем пропустил тот момент, когда он поцеловал меня. Первым. Просто я прикрыл глаза, ощутил подозрительное тепло на своих губах, а открыв, заметил плотно зажмуренные веки. Даже расстроился сначала, что не могу любоваться кусочком лета. Осознание накрыло меня прохладной волной, я тут же отстранился от Антона, оторопело разглядывая его красное, то ли от холода, то ли от смущения, лицо. Я не знал, как мне реагировать на произошедшее. Это даже поцелуем толком нельзя назвать, просто мимолётное касание губ. Но почему моё сердце стало биться чаще? Почему ладони так сильно вспотели? Почему я ощутил сахарное чувство эйфории? Я пропустил мимо ушей тихое и стыдливое «извини», просто прижал к себе Тошу ближе, вновь опустив свои губы на его. Мои руки обвили крепким кольцом его талию. На затылке я ощутил резко нахлынувшее тепло, исходящее от чужих рук. Мягкость губ, тепло ладоней, судорожные вздохи и разгоряченное лицо. Всё это сливалось в одну размытую картинку, которая, видимо, запомнится мне навсегда. Я хотел Антона, но отнюдь не в сексуальном плане. Я хотел стать с ним одним целым, хотел, чтобы мы были так близки, словно сиамские близнецы. Минуту назад я испытывал неприятный холод от промелькнувшего под одежду снежка, а сейчас — неутолимое тепло, исходящее от Тоши. Любовь греет.                               *** С нашего первого поцелуя и такого романтичного раскрытия чувств друг перед другом, прошло два года. Два года, а любовь продолжала пылать огнём, кутая нас в языки своего пламени. Стало обыденностью просыпаться в одной кровати, получая любовные поцелуи в лопатку. Мы стали контактировать куда ближе на сцене, нежели раньше, чем наводили фанатов на всё новые и новые предположения и догадки. От друзей скрываться было бессмысленно, — Серёжа был вообще одним из первых, кто узнал о моей даже зарождающейся симпатии к Тоше. Концерт должен был начаться через пару минут. Мы стояли за кулисами, держась за руки. Я всеми силами делал вид, будто не замечаю, как хихикают Серёжа с Димой. Антон смотрел на меня с неутолимыми нежностью и любовью в глазах. Я готов поклясться, что будь мы сейчас наедине, он бы не церемонясь залез руками под мою футболку, а дальше… — Я люблю тебя, — искренним тоном произнёс он мне признание. — Мы квиты, Тошка.