Dear Misery

Уильям не помнил убийства Чарли Эмили. Каждый раз, пытаясь вспомнить и осознать произошедшее, он лишь натыкался на провал в памяти. Он так и не понял, почему ее убил. Убивал ли? Он не помнит. Но вот похороны малышки Чарли он помнит очень хорошо. Он с семьей подъезжает к старому, небольшому кладбищу практически опоздав на процессию. Утро ноября до необычного прохладное, а в воздухе пахнет сыростью. Майкл едва ли не демонстративно вываливается из машины, хлопая белыми кроссовками в грязь. Несмотря на все крики и уговоры, он так и не одел костюм. Он сам достаёт Кейси из машины. Мальчик ещё мал, ещё не понимает что такое смерть, только то, что Чарли больше не выходит играть с ним. Он все жмётся к Уильяму, теребя детскими пальчиками его запонки. Он чувствует совсем легкий укол совести. Тильди на руках у Алисии. Девочка вертит головой во все стороны, но совершенно спокойна. Она ещё слишком мала, чтобы оставить ее одну, а оставить ее с незнакомой женщиной Уильям бы не смог. Даже близкие люди жестоки, он знает это слишком хорошо. Он видит Генри только на службе. Он стоит в отдалении от всех, смотря пустыми, стеклянными глазами, как крышку гроба торжественно закрывают, скрывая навсегда его дочь. Она кажется такой маленькой, хрупкой в этой коробке. Какая-то тетушка рядом с Уильямом театрально стирая невидимые слёзы шепчет «она словно спит...». Он изо всех сил пытается понять, как это тельце с перерезанным горлом похоже на спящую Чарли, которую он видел когда она оставалась в их доме на ночь, смотреть кассеты и объедаться мороженным с Кейси. Только она не выглядит спящей. Просто мертвой. Поминки проходят в закусочной. Уильяму кажется, что дома Генри бы просто не выдержал. Он говорит с несколькими гостями. Помогает жене и детям сесть в такси до дома, ведь малышка хочет спать, и прикрикивает на Майкла, вновь пытающегося припугнуть брата. Возвращается в зал и находит Генри. Некоторое время они просто стоят, держа в руках красные пластиковые стаканчики с пивом и смотрят на пустые, холодные костюмы стоящие на сцене. «Мне правда жаль, что она умерла», неожиданно искренне говорит Уильям. Он поворачивается к нему, но вместо объятий чувствует лишь звенящую боль удара в челюсть. Слышен шум и вскрики, кто-то роняет стакан. Какие-то люди оттаскивают от него Генри, кричащего что это его, и только его вина, что он не может жалеть, потому что он просто тварь; и ему даже несколько обидно, ведь он по сущности прав. Агата, жена Генри, помогает ему подняться и извиняется перед ним. Он лишь механически улыбается и отвечает, что все хорошо, и нет, спасибо, не надо льда. Ему во многом жаль эту худую, бледную женщину с длинными темными волосами, сейчас собранными в низкий хвост. Он ездил с ней оформлять бумаги и выбирать гроб, а ещё венки, и плиту, и священника, ведь Генри заперся в их подвальной мастерской и отказывался выходить, даже чтобы поесть. А Агата никогда не настаивала и не давила. Иногда Уильям сомневался, что ей в принципе было дело. Первый месяц после похорон, он честно думал, что Генри вышибет себе мозги. Или же, зная Генри, найдёт иной способ претенциозно уйти. Скажем, заколет сам себя. Что-то, что кричало бы «я знал что я делаю, и я хотел, чтобы вам пришлось мириться со всем беспорядком, что я оставил после себя». Уильям так бы сделал. И именно этого он боялся, каждый раз заходя к ним в подвал-мастерскую под ещё более выцветшим взглядом Агаты, принося с собой еды и рассказов о том, что творилось за пределами маленькой комнатки. Со временем становится лучше. Они вновь говорят, вновь обсуждают все, будет это погода за стенами их маленького мирка или обращение президента в связи с эпидемией, захлестнувшей страну. Уильям считает, что тот просто законченный урод. Генри лишь смеётся. Идея ”Сестринской Локации” оказывается спасительной. Вновь начинаются бои с секретаршами за возможность усидеть спонсоров, судорожные поиски пустующих помещений в крупных городах и подсчёты доходов под тусклым светом подвальной лампы. Вновь появляются чертежи аниматроников, пусть в этот раз и облицованных глянцево-блестящим пластиком вместо тяжелого меха. Появляются шутливые споры о выборе дизайна бумажных тарелок, цвета занавесов и качестве нанятых поваров. Они снова проводят практически все своё время вместе, как будто им опять по двадцать, и плевать на весь чертов мир, потому что они есть друг у друга, словно это какая-то дешёвая мыльная опера. Когда однажды утром он разлепляет подернутые пеленой сна глаза к заспанному, такому вечно далекому и такому неожиданно родному Генри, растягивающему губы в столь редкой, какой-то необъяснимо домашней, словно для него одного, улыбке, Уильяму кажется что все это, даже чёртовы убийства, того стоило. Агата все чаще ругается с Генри. Плевать. Впервые за долгие годы он по-настоящему счастлив. И он устал выскальзывать из хозяйской спальни, встречаясь с ее суровым взором. Он практически уверен, что несколько раз слышал ее тихое бормотание, что он развалил ее семью, пока пил поданный ему утренний кофе. Она больше не говорит с ним как совсем недавно, полгода назад, мягко и приветливо, как говорят обычно с другом семьи. Теперь в голосе слышна лишь немая боль и яд. Иногда в голове мелькает мысль, что в кофе возможно тоже. Он все ещё старается приходить домой пока жена и дети спят. По какой-то необъяснимой причине вмешивать их кажется неправильным. Впрочем, вернувшись домой одним утром, в кресле в гостиной его ждёт Алисия с бутылкой виски на журнальном столике. Она молчит, просто дает ему в руки бокал и наливает на два пальца янтарной жидкости. Уильям готовится к разговору, к очередной полу-лжи что он был у Генри и опять возникли заминки с делами, и он задержался; но вместо пустых обвинений слышит лишь тихий, полный неимоверной грусти голос: «Я не хочу знать, где и почему ты был. Я знала, за кого выходила. Я хочу знать, узнают ли это наши дети». В голове вертится бесконечное множество ответов. Нет. Да. Я не знаю. Ты уверена, что сама знаешь? Я сам-то знаю? Он лишь устало произносит «Пусть узнают только хорошее». Виски отдаёт яблоком на вкус. Алисия кивает. Солнце встаёт из-за горизонта. Уильяму впервые ненавистна тишина.