Драбблятник

Рейн просыпается от нежных поглаживаний и хрустяще-рвущихся звуков. Не открывая глаз, томно потягивается, чувствуя, как сползает с бёдер лёгкое одеяло. Пхаю рядом — он ощущает тепло чужого тела у бедра и пальцы на своих запястьях, сведённых над головой и прижатых к подушке. Прошедшая ночь была чересчур бурной, Рейн и сейчас чувствует усталость и отголоски невероятного удовольствия. Всё же Пхаю не только архитектурный, но и сексуальный боженька, но конкретно это знание только для него, маленького и страстного Дождика. — Ты проснулся, малыш? — М-м-м, — капризно отзывается Рейн и хочет обнять своего парня, не открывая глаз, но сильная рука плотнее прижимает запястья к подушке. Рейн недоумённо распахивает глаза. Над ним нависает улыбающийся Пхаю. Но есть в этой улыбке что-то, что заставляет ледяные иголки пронизать всё тело с ног до головы. — Ты такой аппетитный, малыш, даже не представляешь, — Пхаю чуть поправляет что-то на стиснутых им руках и облизывает губы. — Так бы и съел. — Пи Пхаю, что-то не так, — Рейн испытывает смутное беспокойство, которое даже не может объяснить. Словно его невероятного парня подменили близнецом. Нет, не Сайфой. Доппельгангер — мелькает в голове непонятно откуда известное слово. Злой двойник. Лицо то же, улыбка та же, но в глазах нет ни грана тепла, которое Рейн так привык видеть. Снова мороз по коже, когда Пхаю нагибается и прикусывает и оттягивает привычным движением нижнюю губу своего парня. Рейн хочет оттолкнуть, но руки зафиксированы над головой, а ногами он почему-то тоже двинуть не может. — Не дёргайся, малыш, — Пхаю мурлычет это ему прямо на ухо и лижет мочку, довольно сильно кусая. Рейн ойкает и морщится. Обычно он не против грубого секса, но сейчас не похоже, чтобы Пхаю его возбуждал. Он хочет чего-то совсем другого, он и сам сейчас совсем другой. — Пхаю, отпусти меня, мне нужно! — вскрикивает Рейн и пытается освободить руки, но у него не получается, хотя Пхаю отстранился и перестал удерживать его за запястья. Запрокинув голову, Рейн обнаруживает, что руки перемотаны скотчем. Подёргав ногами, понимает, что и ноги, видимо, тоже. Накатывает первая волна паники. Пхаю самый добрый и заботливый парень, который у него был. Единственный парень, который у него был, если уж по-честному. Но и самый добрый и заботливый. Тогда почему он связал его? Почему ведёт себя так? Почему укусил? Почему пугает? — Почему? — вырывается у Рейна, а брови скорбными уголками взлетают к линии роста волос. Пхаю проводит кончиками пальцев по линии челюсти Рейна. — Потому что время пришло, милый. — Какое время? Для чего?! — Съесть тебя. — Но… — Рейн растерян, — ты же уже ел меня всю эту ночь. И прошлую. И позапрошлую… Пхаю смеётся, запрокидывая голову. — Ты неправильно понял меня, малыш. Съесть тебя в прямом смысле этого слова. При-го-то-вить, — пальцы Пхаю щекотно пробегаются в такт слогам по рёбрам мальчика. — И съесть. — Что ты несёшь? — Рейн хмурится и дёргает связанными руками, но они чем-то закреплены к изголовью кровати. — Я пока ничего никуда не несу. У нас с тобой есть ещё немного времени. — Для чего? — Понимаешь, когда еда… Когда будущая еда осознаёт своё предназначение, она пропитывается особыми гормонами, которые меняют вкус продукта. Я гурман, я хочу есть самое вкусное. — Но ты же меня любишь! — вскрикивает Рейн, пытаясь освободиться, но заматываясь в одеяло под внимательным и да, плотоядным взглядом Пхаю. — Конечно, я тебя люблю! — нежно говорит тот и снова ласково гладит закинутые за голову руки Рейна, — Любить свою еду очень важно. Есть любимую еду приятнее, чем нелюбимую. Ты ведь тоже любишь картошку фри и жареную курицу. — Но я их не трахаю! — почти кричит Рейн, скатываясь в истерику от абсурда происходящего с ним. — Да, тут ты прав, это бы выглядело противоестественно. С другой стороны, эта еда не могла бы отвечать тебе взаимностью. А моя еда — может. Ведь тебе было со мной хорошо? — Хорошо, Пи Пхаю, миленький, освободи меня, и мы снова с тобой займёмся любовью, я буду самым-самым лучшим, я сделаю так, что ты станешь самым счастливым, обещаю! — Рейн частит, сбиваясь и глотая слёзы, умоляет, потому что становится всё страшнее и страшнее, он словно истаивает под воздействием ужаса, подмечая всё новые пугающие моменты. Волосы Пхаю закрыты бейсболкой, одет он во всё чёрное, глаза алчно светятся, пожирая лежащее перед ним тело, белоснежные зубы кажутся перепуганному мальчишке заострёнными. — Время пришло, малыш. Ты готов. Нельзя заставлять ждать. Всё должно быть сделано в своё время. Пхаю встает и аккуратно подхватывает с кровати связанного Рейна, обернув одеялом. Рейн плачет и жалобно скулит от ужаса, пронизывающего его раскалёнными иглами, он всё ещё хочет, чтобы это оказалось розыгрышем. Пхаю выходит из спальни и спускается на первый этаж, а потом идёт в гараж. Рейну кажется, что сейчас из-за угла выскочат ребята, всё окажется шуткой, да, злой и немного непонятной, но он даже готов посмеяться вместе со всеми… Пхаю нажимает что-то ногой, раздаётся гудение, в полу открывается люк. От осознания, что происходящее всё же не шутка, Рейн на секунду теряет сознание. В себя он приходит уже на большом металлическом, но тёплом столе. Над ним заботливо наклоняется любимое лицо и целует в лоб. — Плачь, мой маленький, от слёз твои щёчки станут слаще, когда я их приготовлю в красном вине… — Лучше розэ, — раздаётся слева до боли знакомый голос, и почти потерявший всю надежду и силы, Рейн орёт: — СКА-А-АЙ!!! — Привет, друг, — Скай подходит к столу, одетый в большой клеенчатый фартук. В руках у него небольшая пилка. — Ты будешь прекрасной едой. — Но как?! Но ты! Мы же! — у Рейна не хватает слов, он буквально захлёбывается ужасом. Его лучший друг. Его любимый человек. Они оба… А он… — Прости, — пожимает плечами Скай. — У нас разные пищевые пристрастия. — А как же Пи Пай?! — вскрикивает Рейн и умоляюще смотрит на друга. — Да, как там Пи Пай? — улыбается и подкалывает Ская Пхаю, аккуратно складывая одеялко, в котором принёс Рейна. — Не трогай, — хмурится Скай и поджимает сварливо губы, — Пи Пай — это на Сонгкран. Последнее, что видит Рейн — улыбку Пхаю, который быстро проводит чем-то горячим по его шее. Улыбку, полную любви к своей еде.