Непокорный наложник Царя пустыни

      Великая пустыня Сумеру была ужасающим, но прекрасным в своей жестокости местом. Раскалённые пески жгли стопы и без зазрения совести лезли каждому неподготовленному в глаза. Пустынные бури норовили ослепить, запутать и сбросить нерадивых путников в подземные пещеры. Местные твари же встречали всех ступивших на песок с распростертыми клешнями и открытыми пастями, разумеется, ведомые самыми гостеприимными побуждениями.       Нигде вы не найдёте вторую такую же пустыню как в Сумеру.       Если же вам свезло выжить в этом раскаленном Аду, то огненные земли приоткроют вам завесу и на второй свой облик.       Под золотой вуалью из песка пустыня прячет прохладные оазисы, наполненные кристально чистой водой. Вечнозелёные как молодая трава орехи аджелинах, наполненные нежной мякотью и сладковатым соком. Ну и конечно, самое главное сокровище песков — Пустынный народ.       Нигде и никогда вы не найдете подобных людей.       Девушки, которым за один лишь томный жест в вашу стороны, вы безвозвратно отдадите свои сердца. Мужи, статные, сильные, голыми руками разрывающие местных монстров на чешуйки. Что женщины, что мужчины тут прекрасны, все до едина. Ловкие движения, за которыми может быть спрятана как ласка, так и удар изогнутого кинжала. Танцы, завораживающие, манящие, ведущие не то в блаженство, не то на погибель. Пустынный народ нёс в себе саму суть пустыни — чарующий, притягивающий, но смертельно опасный.       Правитель песков соответствовал своим людям.       Аль-Хайтам был великим Царем пустыни. Хладнокровный ум, короткие и точные указания. Хайтам всегда обходил пути с большими потерями для своего народа, он умело находил ту единственную рациональную тропинку, ведущую к оазису мира и благополучия. Всё чего желал аль-Хайтам — тишина и покой в своих песках, лишь в самом крайнем случае окроплённых кровью.       Народ почитал его, преклоняя головы в уважении и обожании.       И только Генерал Махаматра хмыкал и говорил: «Ему просто лень поднимать задницу, уже принявшую форму тронной сидушки, чтобы сражаться».       Один раз аль-Хайтам не поленился, и теперь сидел в кресле и материл этого самого генерала самыми замудрёнными словами, вовсе не стесняясь и не скрывая их значения.       Хайтаму было плохо. Мужчина устало скрывал лицо в ладони. Ещё час назад, во время очередного совещания ему хотелось закрыть уши, изолируя себя от бессмысленной болтовни советников, в спальне же у него просто не было сил этого сделать. Он сидел в кресле, уперев локоть в подлокотник, и скрывал лицо в ладони. Мысленно правитель проклинал ржущего в своих покоях Сайно, под топот чужих голых стоп. Этому шакалу явно было весело от того, что и в своей спальне Царь не отдастся столь любимой тишине. Ну ничего, веко Хая дёрнулось от очередного громкого звука, он устроит Тигнари командировку в самую отдаленную от замка пещеру на месяц. Подушки были вероломно сброшены с кровати, нет, на три месяца. Вот тогда Хайтам тоже посмеется над мучениями Сайно, страдающего от тоски по возлюбленному.       От мысли о грядущей мести аль-Хайтам даже усмехнулся уголком тонких губ. — Тебе ещё и весело от моих мук?! — и на пол полетела деревянная фигурка.       Хайтам тяжело вздохнул, провел ладонью по усталому лицу и посмотрел на причину беспорядка в его покоях и голове. — Кавех, ты вообще в курсе, как должны вести себя пленники? — Ах! Ты ещё и угрожать мне вздумал, гад?! — в лицо Царя Пустыни влетела подушка.       Кавех продолжил как ни в чём не бывало топать по бархатным коврам, звеня золотыми браслетами на своих руках, ногах и вплетенными в светлые пряди украшениями. Хайтам пытался мысленно сосчитать до десяти и не придушить подушкой навязанного ему пленника-наложника. Мужчина откинулся на спинку кресла, засунул подкинутую подушку под затылок и закрыл глаза с посеребренными ресницами. Если не вслушиваться в смысл слов, а только в сам голос и ритмичный звон украшений, то получалась довольно-таки приятная мелодия. Кавех даже шумел ритмично, верный своей вредной, вспыльчивой, но танцевальной натуре.       Мужчина с серебряными волосами пытался представить себя в своей любимой библиотеке, занимающей несколько этажей пирамиды, где бы он искал информацию о монстрах, недавно появившихся на границах. Звон монет в волосах Кавеха порвал воображаемую страницу. Потерпев неудачу, Хайтам понадеялся на фантазию, дабы та помогла воссоздать ощущения прохлады оазисов и подкинула идеи, где найти побольше воды для племён, испытывающих слишком сильную даже для пустыни жажду. Кавех зашуршал полупрозрачными одеждами, заглушая шум вод. Царь зажмурил глаза, желая вспомнить о чём было собрание, но нет. Ничего не получалась. Даже полностью абстрагируясь, закрыв глаза и забыв о звуках, в мыслях был только Кавех. Находиться рядом с Кавехом и при этом думать о чём-то другом было сложно.       «Золотой ришболанд», танцор из кочующей, ныне разорённой Царем Пустыни, труппы артистов. О нем ходила молва даже в зелёной столице Сумеру. Да что там в Сумеру! Путешественники из других регионов Тейвата подвергали себя пыткам пустыни только ради одного взгляда на это сокровище песков. Хайтам приоткрыл зелёные глаза, следя за резкими движениями наложника в своих покоях. А посмотреть было на что.       Хай всегда придерживался неоспоримых истин, красота Кавеха была одной из них. Непослушный водопад волос, сияющих подобно чистому золоту в свете, будь то солнца или луны. Крепкое, поджарое тело, тренированное жизнью среди беспощадных песков, но отвоевавшее свою румяность, а в некоторых местах украшенное аккуратными поцелуями солнца — веснушками. Но самое ценное пряталось в глазах — чистых рубинах — эмоции.       Кавех был бесконечным фонтаном эмоций. Под алой завесой могли быть игривые смешинки, звонко лопающиеся как пузырьки в вине Фонтейна, могли бушевать свирепые молнии Инадзумы, а мог гореть огонь страсти, обжигающий хлеще пустынного солнца. И всё что было у красавца в глазах, то было и на остром языке. — Эй! Как ты мог меня там оставить! Я твой наложник! — Ты мой пленник. — Мы говорим не об этом, — Кавех махнул рукой, будто отмахнулся от надоедливой мошки, и встал напротив мужчины, сложив руки под грудью, прикрытой только полупрозрачной тканью, которая больше дразнила, чем что-то скрывала. — Ты оставил меня в самой безвкусно обставленной комнате, где из мебели только несуразная кровать и пара подушек! Но ещё лучше то, что сам свалил к чёрту на куличики! — Хорошо. В следующий раз отправлю тебя в тюрьму. — Ты… Ты монстр! И хватит мне угрожать! — и Кавех плюхнулся задницей на королевскую кровать, продолжая сверлить аль-Хайтама недовольным взглядом и закрытой позой.       Хайтам просто закрыл глаза. Не вздохнул, не повёл плечами. Он набрал в грудь побольше воздуха и уставился на чудо на своей кровати. — Угрожаешь тут только ты своим ором моему слуху. — Сам вынуждаешь меня кричать своим ужасным поведением и отсутствием чувства прекрасного. — Значит это я вынуждаю тебя кричать? — бровь на секунду дёрнулась. Аль-Хайтам медленно поднялся с кресла. — Да. С самой первой встречи выводишь меня из себя, — светлые брови нахмурены, а глазах бушуют искры на пару с игривыми пузырьками шампанского. — И чем именно я сотрясаю твою тонкую душевную натуру? — Хайтам остановился в шаге от наложника, вольно расположившегося на его кровати. — Слишком умный, — Кавех закинул ногу на ногу, обнажённой стопой случайно касаясь чужого колена. — Просто твоё умственное развитие всего лишь на пару уровней выше, чем у плесенника, — мужчина сделал шаг вперёд, заставляя чужие пальцы ног проскользнуть по своему бедру. — Ты совершенно не умеешь нормально общаться с людьми, — светлые брови опускались всё ниже, а корпус поддавался вперед, заставляя серьги звенеть. — А ты ходячая язва, у которой яда больше, чем у пустынных скорпионов, — их лбы столкнулись, они смотрели прямо друг другу в глаза. — А ты упёртый как вьючный як! — Кавех схватил аль-Хайтама за волосы и дернул на себя со всей дури. — На кой чёрт ты попёрся в это пекло?! — и из рубинов полились слёзы-бриллианты. — Хотел сдохнуть?! Так давай я сам тебя убью! Зарежу, сожгу… Да тем же ришболандам скормлю, гад!       В золотые волосы зарылись чужие пальцы и мягко поглаживали затылок, аккуратно прижимая к груди. Если полчаса назад Хайтам поливал комплиментами Сайно, за то что тот рассказал Каве о его вылазке к новым монстрам на границе, то теперь Кавех бросал ему самому самые «нежные» и «добрые» эпитеты. Танцор кричал ему о том, что если аль-Хайтам так хочет покинуть этот свет, то он должен был дать Кавеху кинжал еще год назад, когда они впервые встретились.       Их первая встреча никогда не покинет мысли Хайтама.       Ночи в пустыне особенно прекрасны. Вы нигде и никогда не увидите такого яркого сиянья звёзд и такого глубокого синего небосвода как в царстве песков. Тёмное время суток в пустыне окутано притягательным мраком и пробирающем до костей холодом. Ночевать лучше в тёплом доме или хилой палатке, чем на голом песке. Хайтаму тогда не было позволено даже закрыть глаза, а вскоре он просто не мог этого сделать.       Он и отряд генерала Сайно должны были обезвредить группу головорезов, прикрывающихся труппой бродячих танцоров. Хайтам как Царь мог и не идти, но среди бродяжек было слишком много владельцев Глаза Бога. Он не хотел рисковать жизнями своих людей, сам же он мог найти выход из любой ситуации и остаться невредимым.       Они сидели в засаде, слившись с жителями маленькой деревушки и натянув на лица платки. Хайтам впервые увидел Сайно без своей ушастой шапки и не планировал сдерживать колкости, получая в ответ странные, хоть и по-своему милые, каламбуры. В перерывах между перепалками они вместе делали замечания остальным членам отряда. Те были опытными воинами, но щебетали как неопытные желторотики, причём с таким воодушевлением, что даже Царю песков стало интересно, о чём был разговор.       Тогда Хайтам впервые так много и враз услышал о «Золотом ришболанде», о танцоре со вспыльчивым нравом и гибкостью диких кошек Сумеру. Ребята говорили о том, что его алые глаза могут заглянуть прямо в душу, а даже лёгкое покачивание бедер способно пробудить ото сна самые потаенные грехи. Мужчина только усмехнулся на эти глупые россказни. «Наверное, этот кошак сам про себя такие слухи и распускает» — так думал Хайтам. Отряд ещё много чего обсуждал, но вскоре мужчине надоела эта бессмысленная болтовня, и он ушёл прогуляться по местному рынку, оставляя взрослый детский сад на их основного воспитателя.       Ночь сменилась днем, и их цели явили себя. Это было видно по ажиотажу окружающих. И дети, и взрослые, и старики бежали к огромному костру, зажженному близ деревни. Хайтам был среди них. Мужчина с серебряными волосами стоял в первых рядах, показательно закрепив нефритовый меч на поясе и спрятав лицо за зелёным платком. Где-то рядом должен был бродить недовольный Сайно, с головы до ног украшенный драгоценными камнями и редким в их краях жемчугом. Преступники просто не смогут пройти мимо них, так же как и они сами не смогут их упустить.       Хайтам закрыл глаза, но даже так его ослепило яркой вспышкой. Что-то бросили в костер, и огонь поднялся ввысь, в то время как у его горячих ног появился молодой мужчина. «Золотой ришболанд» — пронеслось в голове Царя пустыни при первом же взгляде на Искусство перед собой.       Публика замерла, воздух наполнился звоном золотых украшений на поджаром теле и треском веток в костре. Хайтам не мог оторвать взгляда от плавных, гипнотизирующих движений рук, гуляющих по аппетитным бедрам, а затем взлетающих вверх к нескрытым розовым бусинам. Губы танцора были спрятаны чёрным платком, но мужчина почти чувствовал блаженную улыбку на его лице. Каждый жест был свободным и пропитанным уверенностью. Красная ткань, прикреплённая к браслетам, следовала за каждым кротким шагом своего повелителя, превращая Золотого ришболанда не то в сгусток самого горячего пламени, не то в птицу, что сейчас улетит от жалких смертных, столпившихся вокруг него. Хайтам сделал шаг вперёд, следуя глупому, мимолетному страху, что танцор, и правда, окончательно сольется с таким же горячим как он сам огнём позади себя.       И Кавех шагнул навстречу аль-Хайтайму.       Красные глаза сияли фейерверками чувств, щедро делясь задорными искрами с изумрудом напротив. Кончиками пальцев парень пробежался по чужой маске, игриво пытаясь её сорвать. Хайтам не успел рта открыть, как наглый танцор уже оказался сзади и бесстыже прижался голыми лопатками к его спине. Он делал что-то невообразимое, пуская дрожь по всему мужскому организму. Чужое тело скользило вниз, проезжаясь мягкими ягодицами, скрытыми только полупрозрачными шароварами, по напрягшимся бедрам, а затем взмывало вверх, дабы повторить греховный жест ещё разок. Хайтам пропустил сквозь зубы рычание и крутанулся на пятках, чтобы схватить негодника за одну из блудных рук, а тот со звонким смехом ускользнул от захвата и на прощанье шлёпнул Царя пустыни по упругой заднице. Ещё и язык показал, паршивец!       Золотой ришболанд в один прыжок оказался у огня и взмыл руками-красными крыльями вверх, под аплодисменты толпы заканчивая свой игривый танец. Хайтам усмехнулся и начал прорываться вперёд к кошке, задумавшей с ним поиграться, отодвигая повылазивших из-ниоткуда людей. Но тут по телу прошлась лёгкая вибрация, а за ним секундная пустота.       Кто-то коснулся меча на его поясе. И явно не случайно.       Хайтам бросил взгляд в смотрящие прямо в его глаза рубины и, склонив голову, ухмыльнулся, повернулся к ним спиной, так и не заметив дрогнувшие ресницы и сжавшиеся губы.       Злодеев сей истории быстро поймали и связали. Не все из танцевальной труппы оказались преступниками. Сайно пытался понять, почему правитель, хоть и скрыто, радовался этому факту, но так и не докопался до истины. Зато одного из преступников упустил. Тот воспользовался тихой перепалкой в отряде и убежал. И по ехидству судьбы это был подрывник!       Деревня пылала. Огонь поглощал те небольшие пожитки, которые через кровь и пот смогли добыть пустынники. Аппетит пламени не знал насыщения и кидался на всё, до чего дотягивались его искры. Аль-Хайтам сжимал зубы и руководил эвакуацией, лишь краем сознания отмечая красные полы тканей и золотые волосы, кружащие вокруг испуганных детей.       Пожар потушили быстро, но на последнем издыхании тот успел прибрать себе пару домов и все палатки блуждающих танцоров. Сайно с особым рвением желал устроить допрос, а аль-Хайтам, открыв свою истинную личину старосте деревне, договаривался с ним о временном жилье для своих воинов и труппы. Договориться удалось, но было решено сопроводить всех артистов до замка для допроса. В конце концов среди них могли быть преступники, которые лучше соратников прятали свои намерения. Золотой ришболанд без вопросов шёл в царский замок.       Переждав беспокойную ночь, на следующее утро они отправились в резиденцию Царя песков. Прибыв туда через несколько часов, в полной тишине все распределились по нужным комнатам: кто в кабинет, кто в палаты для допросов. Ближе к сумеркам невиновных отпустили, и аль-Хайтам думал, что на этом их краткое, но интересное знакомство с золотой кошкой закончится. Вот только у кошки были свои планы. — И куда мне идти?! — прилетело только вошедшему в кабинет Хайтаму, от танцора, нагло сидящего за его рабочим столом. — На свободу. Мы убедились в вашей невиновности, — мужчина не понимал смысла вопроса. Открывая для себя, что вчерашняя игривая кошка могла ещё и устрашающе скалиться. — А в том, что у меня нет денег, вы не убедились?! Мне даже за ночь в дешевой таверне заплатить нечем! — И чего ты хочешь от Царя Пустыни? Дать тебе мешок денег? — Хайтам бросил накидку на диванчик для редких посетителей и заинтересованно посмотрел на Кавеха, чьё настоящее имя он узнал от Сайно. — Предоставь мне ночлег. Вашими руками труппа распущена на неясный срок, так что я лишён работы. — У тебя должны быть сбережения, — Хай пожал плечами и сел на диван.       Кавех неловко почесал затылок, вмиг из разъяренного ришболанда став смиренным котёнком. — Я отдал их погорельцам… У них же ничего не осталось, — мужчина хотел возразить, что вообще-то у них осталось поселение со свободными домами и стабильным способом заработка, но ему было слишком лень рассказывать об этом. — Не мои проблемы. — Эй! — противно скрипнув стулом, Кавех вылез из-за стола и встал напротив Хайтами. — Я же не просто так, я отплачу. Когда-нибудь… — И как ты собираешься расплатиться с Царём пустыни? — Ну, я буду танцевать на торжествах, которые ты будешь устраивать в замке, — парень сложил руки на груди и задумчиво приложил палец к щеке. — А вместо оплаты ты предоставишь мне жильё. — А не слишком ли мало? Ты не можешь оплатить танцем ночь в таверне, но хочешь заплатить им за жизнь в моем дворце. — А ты не можешь побыть обычным человеком и проявить сострадание нуждающемуся? Я же не требую выделить мне весь замок, только комнату, и ненадолго, а на месяц или парочку, — Кавех подошёл ещё ближе и непозволительно для обращения с правителем, смотрел сверху-вниз. — Говорю сразу, обратиться мне кроме тебя не к кому. И это не для вызова жалости, а чтобы сразу обрубить тебе причины для отказа, — и сделал ещё один шажок, встав между чужих ног. — Хах. Допустим, я дам тебе целую комнату, но на правах кого ты будешь здесь жить? В царских палатах могут жить прислуга, высшие чины управления, стражники, каждые из оных обязуются выполнять свою работу, не включающую в себя танцы. Ты не подходишь ни под одну из вакансий. Разве что есть варианты пленника и наложника, — Аль-Хайтам откинулся затылком на спинку дивана и усмехался бледными губами. Он говорил в шутку, в пылу так редко испытываемых им иррациональных эмоций, не ожидая никакого ответа.       Кавех наклонился к лицу правителя, нагло упираясь руками в чужие колени. — Пленник? — между сжатыми в тонкую полоску губами и хитрой улыбкой едва ли было пять миллиметров. — Классно! Пленникам и за аренду жилья платить не нужно!       И Кавех ускакал, громко звеня украшениями и розовым румянцем, пока аль-Хайтам пытался переварить полученный ответ и слишком часто забившееся сердце. — Никогда… Никогда и никуда я не пойду вместе с Сайно, — Хайтам выпустил нервный смешок и провел пятерней по волосам. — Его идиотский юмор заразен!       Так в доме Царя пустыни и поселился самопровозглашенный «пленник» и танцор Кавех. Дворец в форме пирамиды с запутанными коридорами наполнился вечной руганью, спорами этих двоих и не менее жаркими примирениями. Прислуга, как и все, кто знал Царя чуть ближе, чем взгляд из толпы, были ошарашены живостью прежде холодных изумрудов при общении со строптивым танцором. Особенно за парочку радовались светловолосый учёный-фенёк Тигнари и основной архитектор пустыни Нилу. Кажется, эти двое сговорились и уже обсуждали постройку небольшого дворца для Царя и Царицы песков. Сайно в этом безумии не участвовал, только молча радовался, что нашелся тот, кто мог чистить мозг его заклятому другу.       Сами Кавех и аль-Хайтам никак не обозначали свои отношения. В какой-то момент, наверное, на шестой месяц «временного проживания», многие стали называть Каве наложником Царя, а никто из них двоих с этим не спорил. Только Хайтам отнес некоторые книги в библиотеку, а танцор забил освободившееся место своими побрякушками.       Кавех перестал лить слёзы, уже на сухую продолжая ругать своего Царя. Хайтам молча гладил золотые пряди, со скрежетом понимая, что заслужил такие слова от возлюбленного. Вот только природная вредность не давала сидеть, сжав губы слишком долго. — Каве. — Чего тебе ещё? — танцор вытирал лицо краем чужой туники. — А ты когда и чем собираешься оплачивать аренду за этот месяц? — В смысле?! Ты с меня еще денег требуешь? Итак, все мои нервы пожрал! — и слегка толкнул кулаком в плечо. — Этого слишком мало для оплаты царских покоев, — его запястье совсем не шутя поймали. — Ха! А чего ещё тебе надо, ледышка зелёная? — шмыгнул покрасневшим носом и криво усмехнулся такими же красными губами. — Вот согреванием меня и оплатишь. — Я тебе печка что ли? — Хайтам ощутимо прикусывает почти белое запястье. — Иди в задницу за своим теплом! — щёки Каве краснели с каждым словом, каждым новым шумным вздохом. — С радостью войду в твою горячую задницу, — королевские руки валят наложника на кровать. Кавех не улыбается, в рубинах его глаз плещется беспокойство, а в голосе надломленная строгость. — Только попробуй ещё раз сунуться в какое-нибудь опасное для своей шкуры место! — руки поднимаются вверх, чтобы обнять крепкую шею любимого. — Пойду разве что в пасть ришболанду, — грубый поцелуй просто не дал сказать Кавеху что-то ещё.       Руки повелителя легли на свою территорию под внимательный взгляд пары рубинов. Извиняясь и почти невесомо тонкие губы коснулись чуть припухших век под тихий вздох. Каве прикрыл глаза, безмолвно давая вести эту ночь любовнику. Губы Хайтама изогнулись в усмешку на столь редкую покорность своего пленника-наложника. Такого просто невозможно не ласкать.       Ресницы дрожат, а дыхание сбивается, когда пальцы Хайтама блуждают по его телу. Они везде, ещё и творят что-то невообразимое. Кавех уткнулся в подушку носом, глуша тихий скулеж растущего наслаждения. В нём ещё зиждется эта противная, липкая обида на Хайтама. На то, что оставил его одного в какой-то халупе, на то, что поперся чёрт знает куда, да просто на то, что он гад от природы! И какие же у этого гада умелые пальцы! Тело Каве само движется вслед за ними. Руки аль-Хайтама блуждают под красной вуалью топа, который, вообще-то ничегошеньки не скрывает, но Кавех и не для этого его носит. — Ты в курсе как выглядишь в этих тряпках? — изумруды напротив пылают.       Тонкие пальцы тянут ткань вверх так, что она упирается в острые лопатки танцора. — А ты в курсе, — руки медленно обхватывают шею любовника и притягивают к себе. — Что во всём Тейвате только тебе одному позволено до меня дотрагиваться? — Кавех поддаётся вверх и возвращает Хайтаму жадный поцелуй. Топ рвётся на лоскуты, давая чужому жару заменить себя.       Пальцы Хайтама не щадят, но и Кавех не собирается ему уступать. Тонкие красные полосы украшают спину и плечи царя. Он шипит в поцелуй, мстительно прикусывая пухлые губы. Их ночная любовь — это пылающий танец, пронизанный страстью и колючим накалом. Это борьба и примирение в одном изысканном сосуде.       Кавех целует в губы, прерываясь лишь на стоны, когда руки возлюбленного блуждают между его бёдер. Голос Хайтама больше похож на звериный рык, когда он любуется лишь одному ему доступной картиной. Распластанный на золотисто-зелено-красных покрывалах разгоряченный Каве под ним прекрасен. Приоткрытые опухшие губы, тяжело вздымающаяся в укусах грудь, раздвинутые только для аль-Хайтама ноги и шальные глаза. Прекраснейшая из всех во вселенной картин. Кавех тянет Хайтама к себе, даже в такой ситуации поливая его комплиментами за медлительность. Каве горит, горит его естество прямо там, и только чёртов Хайтам может ему помочь. И аль-Хайтам ему помогает, горит вместе с любимым.       Кавех выгибается кошкой и Хайтам в очередной раз понимает, как его любовнику идёт жемчуг. Тягучие, полупрозрачные капли жемчуга на гладком животике. Царь думает об этом, улыбается уголками припухших губ и ложится сверху, вновь прижимая любовника к шёлку, но уже не со страстью, а с ленивой лаской. — Эй! Я тебе не подушка, — фырчит и зарывается тонкими пальчиками в серебряные вихры. — Для подушки ты слишком шумный, — мужчина отвлекается от любовника, чтобы укрыть их покрывалом и льнет обратно в его объятья. — А кто я тогда? — голос Каве непривычно тих, даже суетливые пальцы прекратили своё копошение. Аль-Хайтам усмехается и мягко бодается головой в замершую ладонь. — Ты моя головная боль. — Ты… ты! — Я это я… и я тебя сейчас выгоню из нашей царской спальни. — Я тебя самого выгоню на ков!.. — Кавех замахнулся рукой, но та застыла в воздухе, а глаза опустились на макушку любимого, который снова устроился на его обнаженной груди. — Нашей?.. — Если у тебя проблемы со слухом, то завтра отправлю тебя к Тигнари, а сейчас спи. — Тогда я пожалуюсь ему на то, какой ты жестокий, холодный и вредный, — Кавех моргнул сонными веками и сладко зевнул. — И тогда Нари натравит на тебя Сайно с его новыми шутками. — Угрожать царю вздумал? — Хайтам зевал и спал одним глазом, но вредность давала ему силы на шуточный спор. — Конечно, я же царица, мне можно! — Спи уже, моя царица.       Аль-Хайтам заткнул Кавеха самым лучшим способом, который когда-то методом проб и ошибок нашёл. Этим способом он усмирял пленника, наложника, а теперь и царицу.       Нигде и никогда вы не найдёте такого жара, какой скрыт в жестоких песках пустыни. Этот жар может сжечь дотла, может согреть, может опалить, а может заставить вас гореть в унисон. Имя этому пожару: «Страсть». Страсть пустынного народа так же горяча как само небесное светило, а значит также опасна и ярка. Но даже такую великую силу можно покорить сладким поцелуем любви.