Точка невозврата

Аня раздражена. Она всеми силами старается держать себя в руках и не делать слишком частые и рваные вдохи и выдохи, но получается откровенно плохо. Хвалёная стойкость махнула ей на прощание и исчезла под руку с самообладанием. Хочется кричать. Аня взбудоражена. Она довольно давно не катала свои программы, тем более на такую большую публику, а чёртовы ведущие так упорно перечисляют регалии каждого из спортсменов, что она понимает –, они утопят её ещё до первого падения. Если оно будет, конечно. Предсказать, как поведёт себя колено, абсолютно невозможно. Аня злится. Вокруг слишком много инфоповодов – Камила со своими международными проблемами, Загитова, готовящаяся петь, Акатьева, настраивающаяся на показательный, как на произвольную на Олимпиаде – трусит выступать будучи названной чемпионкой страны. Аня бесится. Чёртова Трусова беспрестанно обжимается со своим Кондратюком, выглядя до смерти счастливой. Ане кажется, что её стошнит, если она ещё раз услышит их уменьшительно-ласкательные в адрес друг друга. Её отражение в зеркале зеленеет в такт бегающим в голове мыслям, и она решает выйти подышать. Аня в гневе. Внутри клокочет ярость, раздирая остатки того, что когда-то было сердцем. Горячая кровь заливает полости, клетки взрываются от перегрева и перенапряжения, тело горит изнутри, отражая этот пожар в опустевших глазах. – Аня? Прикосновение к руке обжигает, и Аня дёргается, выставляя руку в защитном жесте перед образовавшейся рядом с ней Камилой. – Без рук, – шипит Щербакова, делая шаг назад. Камила удивлённо хлопает ресницами, не понимая поведение всегда дружелюбной и вежливой Анечки. – Ты чего? – Спрашивает Камила, одёргивая руку и рассматривая свою ладонь, будто на ней остался ожог. – С тобой всё хорошо? Ане хочется закатить глаза и выплюнуть весь свой яд на раздражающую своей заботой коллегу, но она сдерживает себя, делает глубокий вдох с прикрытыми глазами и растягивает губы в чудовищно фальшивой улыбке. – Я в полном порядке, просто волнуюсь, – прощебетала Аня, смазывая каждую букву оставшимся в бочке дёгтя мёдом. – Не переживай, я верю в тебя, Анют, ты точно покажешь всем, что ты настоящая чемпионка, – искренне улыбается Камила. Её голос такой сладкий, что Аня боится утонуть в зефире. Количество сахара явно превышает её норму – ещё пара предложений, и её нужно будет вытаскивать из гипергликемической комы. – Спасибо. Я прогуляюсь. Камила кивает и возвращается к облюбованному дивану, игнорируя присутствие людей вокруг с помощью телефона. Аня не сдерживается, закатывает глаза и сильнее впивается ногтями во внутреннюю поверхность своих ладоней, чувствуя умиротворение от разносящейся по телу боли. Когда она так скатилась? Аня выскальзывает из раздевалки и бездумно идёт по тихим коридорам. Глаза блаженно прикрываются – как же, оказывается, болела голова в духоте наполненной разговорами раздевалки. Слишком много беспечной болтовни, слишком много людей, слишком много этой идиотской любви. Она прислоняется к прохладной стене очередного коридора в бессмысленной попытке хоть немного остудить пылающее тело. Затылок больно ударяется о покрашенный бетон, перед глазами бегут разноцветные пятна. Аня улыбается. Улыбается так, что любой, кто бы её сейчас увидел, ужаснулся бы и предложил помощь психиатра – слишком пугающей была гримаса на миловидном лице. Аня устала. Устала улыбаться и молчать в ответ на откровенные унижения и подставы в интервью, устала хлопать глазками и делать вид, что пропустила мимо ушей бесконечные крики о том, что её медали и рекорды – пустышки, устала терпеть неуважение. Разве она мало сделала? Разве мало работала? Мало костей сломала? Ах да, мало инфоповодов для жёлтых газетёнок давала, стала неинтересной и скучной, в последнем сезоне так вообще заклеймила себя нестабильной. И стоило внезапно забрать позолоченный кусок железа, который стоил ей здоровья, как физического, так и морального, – сразу узнала о себе много нового. Ане всё надоело. Читать о себе грязные домыслы, выслушивать диванную критику, обезвреживать милой улыбкой льющийся на неё яд и не иметь возможность сорвать с себя эту маску хрустальной принцессы и высказать им всё, что она думает, используя все грани великого и могучего. В последнем сама виновата – как подала себя обществу, так будь добра себя вести. Сбоку раздаются шаги, но Аня даже не открывает глаза – только один человек так дотошно пытается поговорить с ней долгие месяцы. И только один человек абсолютно не знает понятие «личные границы» и «совесть». – Привет. Её голос хриплый и неуверенный – как же Ане нравится, что мышка сама идёт в логово к удаву, прекрасно понимая, что намертво застряла в этой ловушке чувств. Ане нравится роль гипнотизёра и кукловода. Ане нравится с ней играть. – Что хотела? – Лениво бросает Щербакова, приоткрывая один глаз. Руки сложены на груди, в голосе сквозит безразличие – она определённо гордится собой. – Поговорить. – А если я не хочу? – Аня всё же открывает глаза и поворачивается корпусом к собеседнице, прожигая её взглядом. Саша морщится и съёживается, словно карие огоньки действительно оставляют на её коже ожоги. – Ты бы уже ушла, – пожимает плечами Трусова, делая шаг вперёд. – Стоять! – Аня резко выставляет руку вперёд, останавливая фигуристку в метре от себя. – Говорить можно и на расстоянии. – Почему ты ведёшь себя, как ребёнок? – Вспыхивает Саша, мгновенно заводясь. – Если тебя что-то не устраивает, я не держу тебя, – легко пожимает плечами Аня, довольствуясь негативными эмоциями рыжеволосой, заполнившими коридор. – Да что с тобой? Ты же не такая, ты же… была нормальной... Саша выглядит растерянной, раскрывая Ане всю палитру своих эмоций – на щеках горит злость, глаза расширены в непонимании, руки трясутся в страхе. – Может, сможешь объяснить, как мне снова стать нормальной? – Приподнимает бровь Аня. Саша делает глубокий вдох, стараясь унять клокочущую внутри злость, чтобы не сорваться на крик, как было предыдущие пару десятков попыток, когда Аня так же просто выводила её на эмоции. Она пыталась поговорить с ней с прошлой весны, однако Щербакова вычеркнула её из своего загруженного графика, пресекая любые попытки вывести себя на разговор. Сашу это не устраивало. Ане же предельно нравилась эта ситуация – Саша доведена до отчаяния беспрестанными попытками поговорить, которые каждый раз заканчиваются её дрожащим голосом и скатывающимися по щекам слезами, которые утирает Марк, пытаясь отговорить свою девчонку от идеи закрыть этот гештальт. Ей было интересно, когда же Трусовой надоест поводок, который она держит стальной хваткой, дёргая обёрнутую вокруг шеи Саши цепь. – Ань, мы вроде взрослые, а ведём себя, как дети, – вновь попыталась вывести Аню на разговор Саша. Трусова отчаянно вглядывалась в пустые карие глаза, надеясь разглядеть хоть какой-то проблеск прошлой, известной ей Ани, потому что перед ней сейчас стояла незнакомка. Незнакомка, запускающая по всему телу далеко не приятные мурашки. – Тогда зачем тратить друг на друга время? Саше хотелось её ударить, встряхнуть, наорать, лишь бы увидеть, что она живая, почувствовать хоть что-то, кроме ужасающего холода. – Ань, я не виню тебя за золото, и я не хочу, чтобы ты думала, что не достойна этой медали… Аня рассмеялась, прерывая Сашу. Рассмеялась громко, надтреснуто и как-то… зловеще. – Трусова, ты думаешь, мне есть хоть какое-то дело до того, что ты думаешь о моём золоте? – Смахивая выступившие от смеха слёзы с щёк. – Медаль на моей шее и меня абсолютно не заботит твоё мнение на этот счёт. – Но… что? – Саша закусила губу и почесала своё предплечье – волнуется. – Я думала, ты перестала общаться со мной, потому что мои слова там… – Господи, да я даже не знаю, что ты там говорила. – отмахнулась Аня. – И то видео я не смотрела, зачем мне это? Я – чемпионка. Я запомнилась всем своими чистыми прокатами и высшей ступенью пьедестала, Камила – допинг-скандалом, ты- истерикой, и ты думаешь, что я считаю, что я не достойна своей награды? – Кто ты такая и где моя Аня Щербакова? – Еле выдавила из себя Саша, не понимая, кто перед ней стоит. – Я Аня Щербакова, ясно? – Выплюнула шатенка, делая маленький шаг в сторону Саши. – Я та недооценённая никем девочка, которая год за годом только и слышала о гениальности Трусовой и уникальности Валиевой. Я та девочка, сломавшая ногу и заново учившаяся ходить. Я та, кто выгрызала зубами путёвку на Олимпиаду. Я та, кто терпела неуважение к своему труду и наплевательское отношение. Я та, кто вместе с тобой покоряла четверные, но была оставлена в твоей, чёрт тебя дери, тени. Я та, кто пахала день и ночь, получая за это очередные попрекательствав том, что забираю чужое место на пути к Олимпу. Я та, которую даже не поздравили с мать его олимпийским золотом! Я Анна Щербакова, я! Той девчонки, которую ты целовала по углам больше нет. – Но… – Никаких «но», Трусова! Я устала, ясно? У меня нет никакого желания выяснять с тобой отношения. Я не хочу даже находиться рядом с тобой. Аня замолчала, тяжело дыша и свирепо глядя на притихшую и разбитую её словами Сашу. Внутреннее удовлетворение от выпущенных на волю слов почему-то не растекалось по рваным ранам привычным бальзамом – сейчас на них рассыпалась соль. – Ань, ты ведь совсем другие вещи говорила… Flashback – Ань, – лениво тянет Саша, поглаживая ближайшую к ней часть тела подруги рукой. – М? – Мычит в ответ Аня, борясь со сном. Они вновь проводили вечер вместе, просматривая какие-то глупые мелодрамы в квартире рыжеволосой. Родители в разъездах, братья у тёти, а свободное от родственников время хотелось разделить не с одиночеством, а с самой близкой подругой. Саша любила вот такие вечера – тишину квартиры разбавляли стереотипные сюжеты, на которые они не обращали внимание, болтая о прошедшем дне, планах на будущее, учёбе и, конечно, Олимпийских играх, приближающихся с каждым таким вечером всё быстрее. Саша говорила о них с трепетом и благоговейным страхом, Аня – с присущим ей спокойствием, будто она не лелеяла мечту об олимпийской медали. Она, конечно, упорно убеждала всех интервьюеров, что тихонько идёт к новым победам над самой собой, но никакой путник не будет терпеть столько тягот на своей тропе, если его сердце не согревает ожидающий его в конце приз. Саша знала и не осуждала. Аня ей нравилась. Наверное, больше, чем подруга. И она Ане, наверное, тоже. Они это не обсуждали, но негласно разрешали друг другу себя целовать, трогать и изучать. Это, должно быть, дружба с привилегиями, но им хватало официоза на льду, поэтому эту тему они не поднимали, просто плывя по течению. Зачастую просмотры фильмов заканчивались разбросанной по комнате одеждой и тихими стонами, горячими прикосновениями губ, грязными фразочками, не присущими в жизни ни одной из них, и замазываемыми с утра пятнами по всей коже. Сегодняшний вечер стал исключением. – Ань, мы можем поговорить? – Тихо спросила Саша, когда Аня потянулась к её губам. – Да, хорошо, – подруга отпрянула от её лица и легла на свободную половину кровати, не выпуская её руку из своей. – Что с нами будет после Олимпиады? Аня приподнялась на локтях, осматривая Сашу взволнованным взглядом. – Ещё даже чемпионат России не прошёл, может мы и не отберёмся, – сказала Аня, покручивая в воздухе рукой. – Ты же знаешь, что отберёмся, – закатила глаза Саша. – И я серьёзно, меня это волнует. Аня тяжело вздохнула и приблизилась к взволнованному лицу, осыпая его мягкими поцелуями. – Саш, я не знаю, что принесёт нам завтрашний день, а ты мне про февраль, – улыбнулась Аня. – А если серьёзно, то я даже боюсь представить, чем для нас обернётся Олимпиада, но я точно знаю, что буду рядом с тобой. Всегда. – Спасибо, – шепнула в ответ Саша. – Я тоже буду с тобой. Просмотр фильма всё же закончился по привычному сценарию. The end of flashback – Ань… – Саша протянула к ней руку, желая вытащить из трясины воспоминаний, но вовремя опомнилась, замирая в паре сантиметров от фарфоровой кожи. Кончики пальцев покалывало то ли от повышающего градус в крови адреналина, то ли от веющего от Ани холода. – Пора забыть всё, что я говорила раньше, – отчеканила Аня, отходя обратно к стене. – А если я не хочу забывать? – Прошептала Саша, нарушая все запреты и прикасаясь к её ладони. Аня опустила взгляд на переплетённые ладони, чувствуя неприятный зуд кожи, плавящейся в чужой руке. Сашу окатило ведром ледяной воды, когда Аня врезалась своими глазами в её, шумно выдыхая. – Убери. От. Меня. Руки. – Аня, хватит! – Не выдержала Саша, хватая девушку за плечи и грубо встряхивая. – Прекрати это! Хватит! Это не ты! Ты же сама себя разбиваешь всем этим холодом и агрессией! Ты же не любишь холод! Саша обречённо смотрела в непроницаемые глаза, вперившиеся в её лицо. Дыхание сбилось, голос сорвался, сердце в груди сошло с ума. Возможно, Саша в целом сошла с ума. – Мне проще вечно разбиваться, чем ходить с тобой по краю, Трусова, – выдохнула Аня. – Руки убери. Я последний раз говорю по-хорошему. Руки Саши безвольно упали, повисая тряпичными кукольными конечностями в воздухе. Кажется, Аня только что наступила на её грудь, выбивая весь воздух и ломая пару рёбер. – У тебя, кажется, есть человек, с которым ты спишь, почему ты так активно лезешь ко мне? – Ядовито усмехнулась Аня, потирая обожжённые прикосновениями рыжеволосой плечи. – Да потому что я люблю тебя! Крик Саши оглушил пустые коридоры и Аню. Кажется, Щербакова впервые почувствовала какое-то трепыхание разорванной в клочья мышцы в рёберной клетке. Тело, ставшее домом для умирающей души, подало признаки жизни, однако шрамы от ножей в спине, не всегда, но по большей части, выпущенных рукой девушки напротив, вскрылись, напоминая о пройденном пути. – Нам не сложить этот пазл, Саша. Забудь меня и не разбивай сердце Марку. Имя парня получилось смазанным набором звуков, но Саша рефлекторно кивнула, будто соглашаясь со словами Ани. Тело и разум кричали о том, что заканчивать их общение вот так – неправильно и глупо, но поведение Ани говорило само за себя. Саша устала не спать, терпеть и бегать за ней, пытаясь понять, в кого они превратились в этой гонке. Пора отпускать и перевязывать раны от неё бинтами, моля судьбу о пощаде. – Поцелуй на прощание? – Надломленно улыбнулась Саша. – Я сплю с Глейхом, – безэмоционально выдала Аня. Глаза Трусовой на мгновение округлились, щёки загорелись, словно она получила звучную пощёчину, сердце пропустило несколько ударов. Аня вновь почувствовала нитки для управления Сашей в своих руках, видя эти растерянность и смущение. – Интересный способ попрощаться, – нервно усмехнулась Саша. – Решила поделиться. Аня достигала своих целей и, если для олимпийского золота нужно переспать с хореографом, она была готова. Если для того, чтобы спровадить единственную, кто способен её оживить, что приравнивается к возвращению нестерпимой боли, убивавшей её долгие годы, нужно признаться в столь аморальном поступке, она не станет колебаться. – Я тебя больше не потревожу. Прости. Саша, не дожидаясь ответа, развернулась и ушла прочь, роняя на пол горькие слёзы. Аня немного завидовала ей – она могла позволить себе все нужные эмоции и имела право выплеснуть всё, что её тревожит. Ей же приходится стирать их общие фото из памяти разбитого телефона и разбитой себя и делать всю грязную работу, чтобы рыжеволосая смогла жить, а не выживать с Аней, чья душа почила прошлой зимой. Не должна Саша так мучиться. – Я ненавижу себя больше, чем ты можешь себе представить, – прошептала в тишину коридора Аня, чувствуя, что преодолела точку невозврата.