앵초

В свете софитов Доён лезет к Тэёну, к Донхёку, лезет к Джонни и остальным, корча забавные рожи в объективы камер, всецело отдаваясь игре на публику. Они не сильно отличаются в этом, впрочем — Юта тоже ко всем без разбору лезет, отпуская едкие комментарии и каясаясь то тут, то там, отчаянно тянется к простому человеческому теплу, прикрываясь туманными мотивами, до которых никому нет дела. Юта лезет к Марку и Джэхену, но делает это искренне, в отличии от. Доён за кулисами превращается в бесчувственного сухаря, который шарахается от прикосновений и не очень-то жалует внимание к своей персоне. Доён хороший актер, а человек, кажется, не очень, но даже этот факт не помогает никоим образом. Юта, вообще-то, тоже актёр неплохой, потому что первое время о его состоянии никто не догадывается. Раскрывает себя только через пару месяцев, когда к тяжести в груди после тренировок неожиданно прибавляются желтые лепестки. Тэён, которому, очевидно, просто не посчастливилось оказаться рядом, пока Накамото лихорадочно кашлял, заглядывает в душу своими бесконечно грустными глазами. Как будто всё понимает. Как же. Накамото и сам ни черта не понимает. Читает сотни статей в интернете, вспоминает рассказы бабушки и байки, которые слышал когда-то очень давно. В детстве истории о цветах в грудной клетке, символизирующих безответную любовь, звучали романтично и почти сказочно, а истории те всенепременно заканчивались хорошо. На своё «хорошо» Юта перестаёт надеяться в тот момент, когда небольшие лепестки сменяются желтыми бутонами. Примула. Первое февраля, как иронично и точно, спасибо, госпожа Судьба. Молодость и агония, несовместимость, «я не могу жить без тебя» — так твердят сайты по флориографии, и от этого сначала пробивает на истеричное хихиканье. Потом, правда, юта свыкается как-то, соглашаясь с засевшей в голове характеристикой. Подходит ведь, глупо отрицать. Без Доёна Накамото не может дышать, — буквально, — а тому глубоко по боку, когда японец разве что не пополам сгибается от приступа кашля после особо тяжелой связки. Лидер на фоне всё ещё маячит тоскливыми оленьими глазами, делая всю ситуацию ещё в пару раз неприятнее. Ладно хотя бы в душу не лезет. Юта один хрен ни слова не скажет — хоть дыбой пытай, хоть смертью угрожай. Жалость ему сейчас была ни к чему. Однако, постепенно к Накамото начинают возникать вполне закономерные вопросы. «Какого хрена, чувак?» от озадаченного Джэхёна, «может, стоит сходить к врачу?» от встревоженного Марка, «Юта, это не похоже на простуду, давай сообщим руководству и попросим для тебя отдых?» от вдумчивого Джонни. Противно. От того, что они правы, противно — Накамото и к врачу надо, и отдохнуть от нагрузок, которые выносить с каждым днем все сложнее и сложнее, но он, к слову, хорошо держался ещё порядка месяца. Пока приступ не застал его во время фотосессии, вынуждая натурально сбежать со съемочной площадки в уборную с прижатой ко рту рукой. Лишь бы никто не увидел. Никто не должен знать. Юта не станет обузой для всей группы, он ведь может потерпеть ещё, верно? Доён выглядит шокированным, — нахрена только потащился следом? — когда ловит взглядом жёлто-алое месиво на белой керамике раковины. И вот это уже ничем, кроме пиздеца не обозвать. Впрочем, дверь с обратной стороны он захлопывает так же стремительно, как и появился чуть ранее, не давая Накамото и шанса оправдаться. Оно и к лучшему. Фотосессию приходится перенести, и Юта извиняется целую вечность перед ребятами. Неустойку, конечно, тоже выплачивает, но это не имеет особого значения — пускай. На кой ему деньги, если жить осталось от силы месяца три? Разве что сёстрам отправить. В тот день Тэён впервые пробует поговорить с ним об этом. — Нужно что-то делать. Я слышал, что существует опера- — Нет. Не лезь не в своё дело, — обрывает японец на полуслове, сводя брови к переносице. Потому что операция означала вырывание с корнем не только цветов, но и всех чувств к объекту воздыхания, а Накамото ни за какие коврижки не готов был расставаться с учащенным сердцебиением при встрече взглядов. Ровно как и с замиранием дыхания при виде острых ключиц, с блядскими бабочками в районе солнечного сплетения и дрожащими холодными пальцами. Даже кашель не готов был променять на перспективное «долго и счастливо» без всего вот этого. Привязался, что ли, хотя мазохистких наклонностей раньше за собой никогда не замечал. Но оно и не первое в новинку — влюбленность в взрослого состоявшегося в жизни мужчину тоже ожидаемой назвать было сложно. А Доён, кажется, даже смягчается немного. Он все ещё неприятная и прямолинейная язва, но что-то неуловимо меняется в его поведении и взгляде. Что-то, от чего становится только хуже, ибо это дает крошечную надежду на ответ и позволяет спокойно дышать рядом. Не то чтобы Юта готов был принять эту надежду, кроткое смирение с участью казалось ему куда более практичным. Потому что, ну, какие шансы? Их и друзьями-то назвать можно с натяжкой, не говоря уж о чем-то больше. Никакой обоюдной химии, только болезненная привязанность с одной стороны и равнодушно-вежливое с другой, так, чтобы рабочие отношения поддерживать было легче, чтобы не вносить раздор в коллектив, ещё чего не хватало. С чего бы Доёну интересоваться им, его состоянием? Из жалости? Нет уж, увольте, Юта скорее расшибёт себе голову об стену, чем позволит Доёну смотреть на него таким же сочувствующим взглядом, как и Тэён. Поэтому он и тянет. Херачит, как в последний раз, сжав зубы прогоняет танец в, казалось бы, сотый раз, пока не сваливается на пол, припадочно хрипя. Потренироваться одному, не докучая никому и не давая лишних поводов для вопросов — неплохая идея ровно до того, как крупное соцветие застревает в скованном спазмами горле, не позволяя нормально вдохнуть. Время будто замедляется, но жизнь перед глазами не проносится. Врут люди, значит. В голове набатом бьёт лишь один вопрос: почему так рано?... Кислород в его лёгкие попадает спустя ещё с десяток бесконечно долгих секунд. У накамото в ушах звенит, в глазах муть невероятная, но телом, рёбрами в особенности, он отчетливо чувствует чужие руки, обвивающие его. Чуть позже, спустя ещё один приступ кашля, всё как-то подозрительно быстро заканчивается. Первое, что Юта видит — уже привычное красно-жёлтое месиво на полу, лепестки примулы пожухлые, мерзкие, от их вида хочется ещё и очистить желудок вдогонку. Первое, что Юта слышит — тихий шепот где-то в районе своего плеча, неразборчивые причитания вперемешку с матом и тяжёлое, сбивчивое дыхание. Первое, что Юта чувствует, кроме саднящего горла и боли в лёгких — крепко сжимающие его талию руки. Ну, и. Он быстро понимает, кто стоит за его спиной, вообще-то. Сложно не понять. Госпожа Судьба на нём в принципе неплохо так отыгрывается — вопрос "за какие грехи?" так и остаётся открытым. Накамото медленно вытирает кровь и слюну со рта. Грубым движением стирает с глаз проступившие от кашля слёзы. Тихо прочищает горло резким "кхм". Доён сзади замирает, замолкает и отпускает руки. Юта поворачивается через плечо, смотрит волком, насупив брови. Видок у него, наверное, отврат. — Спасибо. — Он чуть отодвигается, разворачиваясь уже всем корпусом, и смотрит из-под слипшейся от пота чёлки, чуть склонив голову. А что ещё говорить? Что уже было попрощался с жизнью, почти приняв позорную смерть в тренировочном зале? Он этот день по-другому себе немного представлял, типа, подготовиться хотел немного. Помыться хотя бы, подкраситься. Вопреки ожиданиями, ему не приходится отбиваться от назойливых вопросов. Вместо этого получается только широко открыть глаза в удивлении и немного пошатнуться, когда Доён почти накидывается на него с объятиями, сжимает ткань лонгслива на спине и быстро-быстро тараторит осипшим голосом: — Я думал ты, блять, умрёшь, уёбок, ты не мог кому-нибудь другому таким попасться? За какие грехи мне эта картина, ответь, а? — вот уж действительно "за какие грехи?". У дураков мысли схожи. — Юта, сука, какого хера? Зачем ты над собой издеваешься? Иди к врачу и решай что-то, так же жить невозможно. — Я же живу как-то. — Накамото берёт Доёна за плечи и немного отстраняет от себя, на пробу заглядывая в его глаза. А там столько вперемешку разом — страх, беспокойство, облегчение, жалость. Наверное. Юта плохо определяет по влажным уголкам глаз и излому бровей, но вот только последнего ему здесь и не хватало для полного распада личности. — Как тебе представление? — Иди нахуй. — Доён хмурится и ощетинивается весь, сам отходит немного назад, увеличивая дистанцию. — Я сам чуть не откинулся от страха. Ты же мог... Он не договаривает, но Накамото мысль тут же подхватывает с неуместным тихим смешком: — Все мы не вечны. Просто я чуть раньше помр- — Заткнись. — не даёт завершить фразу Доён, перебивая. Юта чуть наклоняет голову, с прищуром наблюдая за эмоциями на его лице. — Ты же знаешь, что это такое? — он медленно кивает, переводя взгляд на заляпанный пол, и едва уловимо морщит нос. — Да не смотри ты туда, ничего приятного там нет. Раз знаешь, то сам понимать должен, чем закончится. Не вижу причин обходить тему смерти стороной. И сантименты эти мне тоже не упёрлись. За помощь спасибо, но лезть ко мне не надо. Около минуты Доён молча лупит на него своими глазами, Юта, впрочем, тоже взгляда не отводит. Эдакие гляделки, испытание на выдержку, — сохрани беспристрастный вид, — которое японец с треском проваливает, засматриваясь. Доён красивый. У Доёна глаза чёрные-чёрные. У Доёна аккуратный нос. У Доёна растрёпаные мягкие волосы. Доён-Доён-Доён. Тьфу. Негласные гляделки, которые никто не объявлял, в действительности проигрывает Доён, когда снова говорит "Иди нахуй", разворачивается на пятках и вылетает из зала, хлопая за собой дверью. Накамото сползает на корточки, нервно выдыхая, и закрывает ладонями глаза, внезапно осознавая, что буквально пару секунд назад дышалось непривычно легко. Так, будто кислород поступал напрямую в лёгкие, будто не мешали дышать стебли и лепестки внутри. Глаза нещадно жжёт, японец сдерживается, чтобы не разрыдаться, как школьница из глупого сёдзэ-аниме, потому что адреналин потихоньку отпускает, потому что не перед кем больше строить из себя сильного, потому что он не железный, в конце концов.