Тяжело в учении, легко в бою

Хайтам, сколько себя помнит, всегда любил наблюдать. Смотреть, анализировать, читать, считывать — это получалось просто превосходно. Это увлечение, если так вообще можно сказать, нехило помогало по жизни. Знаете, это как лекции и семинары в академии. Сначала набираешься теории, потом пробуешь на практике. Вот и Хайтам набирался теории своими лазурно-пыльными глазами, а потом всю эту громадную теорию практически обрушивал на головы окружающих. Наблюдать легко, весело, занятно и полезно. Вот он и донаблюдался до того, что сверг главного мудреца, а теперь просто временно (он очень просит выделить это слово всеми возможными способами) занимает его пост. Почему временно, спросит любой другой (жаждущий оказаться на его месте). Да потому что лишние проблемы Хайтаму не нужны. Ему бы свою стопку бумажек и любимый кабинет секретаря. И больше ничего не надо для счастья. И Кавех — на данный момент вторая головная боль (после поста мудреца) — тоже временный. Пока не найдёт деньги, жильё, силы, мозги… Но «пока» — понятие очень растяжимое. Хайтам вот даже не думал, что оно растянется аж на два года, сто сорок семь дней, 6 часов, 13 минут и 16 секунд, 17,18,19… В общем, у Хайтама ко всему был свой подход. Свой трюк, приём, лазейка. Но в корне всего лежало — наблюдение. Наблюдать легко, наблюдать важно. Это теория. А без теории никуда, верно? Вот и за Кавехом он просто наблюдает. Просто сканирует его пылью безразличных глаз, просто вглядывается в переплетения огненных языков во взгляде напротив, просто вчитывается в витающие в голове мысли. И знаете что? Пошёл этот Кавех в бездну. Хайтам почти психует, почти бросает книгу в другой конец комнаты, почти смахивает со стола кружку, почти злобно топчется на её осколках. Слава архонтам, «почти», потому что временный мудрец слишком умён и сдержан, чтобы вести себя как… как… как Кавех, вот. С тяжёлым вздохом кладёт книгу на стол, почти бережно оглаживая обложку, отодвигает подальше от края кружку, усаживается глубже в кресло. И хмурится. Конкретно так хмурится — Кавех точно бы испугался. Вымученно трёт переносицу и так же вымученно глядит в окно — там его любимый сосед в грязи возюкается. Архитектор, конечно же, сказал бы, что он не возюкается, а «занимается облагораживанием сада», и потом ещё обязательно презрительно бы добавил «душа моя». Презрительно, потому что любое, даже ласковое слово в устах Кавеха в адрес Хайтама превращается в оскорбление. Ещё у Кавеха глаза вспыхивают гневно, стоит напомнить ему о долге, и руки тянутся к кружкам, пока на языке чешутся и рвутся в бой острые и резкие слова. У Кавеха ровный и аккуратный почерк, и он вскипает каждый раз, когда завитушка у его подписи получается недостаточно завитой. У Кавеха волосы пушатся после дождя и вечно лезут в лицо, отчего он заправляет их за уши или недовольно сдувает пряди, забавно вытягивая губы трубочкой. Он обожает слушать похвалы в свой адрес — торжество прямо-таки светится на его лице, и даже глаза мерцают иначе, горячее, опаляют кожу. Кавех — это искра, и лишь щепотка пороха, капля горючего способна превратить его в пожар (Хайтам иногда надеется, что сгорит только Алькасар-сарай). К таким нужно прибивать гвоздями табличку с надписью: «Огнеопасно. Сгорите дотла». А самого Кавеха желательно нагрузить булыжниками и кинуть на дно океана — его воды всё равно не хватит, чтобы затушить эту крохотную искру. Кавех горит всегда ярко, эмоционально и разъярённо, Хайтам знает. Он знает, как из искры превратить его в пожар, знает, как этот пожар затушить. Всё знает — тоже донаблюдался. Но шутка, ирония судьбы, прикол в том, что Хайтам только знает, но все эти знания, как по щелчку пальцев, чирку зажигалки испаряются, сгорают в голове, оседая серым пеплом в мыслях и уставшем взгляде, стоит архитектору мелькнуть перед глазами. С Кавехом никакая теория не прокатывает. Он тот самый учебник по алхимии, который прочитал, вроде даже что-то понял, захлопнул и осознал, что ни плесенника ты не понял. Остаётся только зубрить, заучивать, чтобы на подкорке сидело, а Хайтам зубрить вообще-то не любит. Ой как не любит. Ему бы просто наблюдать да применять знания на практике. Давить, манипулировать, подталкивать. Кавех — дурацкое тригонометрическое уравнение. «Упростите выражение и запишите ответ в бланк». Упростить, ха. Они так наупрощались, что теперь живут в одной квартире и злобно кличут друг друга соседями. И вообще, Хайтам формулы забывает каждый раз и берётся решать Кавеха голыми мозгами без грамма знаний. Получается уже не решение, а бой. Ожесточённая битва, где несчастный студент только головой об парту биться и может. Хайтам, к счастью, головой ни обо что не бьётся. Зато бьются его кружки. Кавех вообще в бой вступает легко, воспламеняясь мгновенно. Кружки метает метко, всегда около головы, всегда осколками под ноги. Хайтам со счёта сбился, сколько он уже этих новых кружек купил и сколько собрал черепков (жаль, что не лицом архитектора). Воевать с Кавехом намного легче, чем пытаться его просто выучить — Хайтам понял это давно. Поэтому больше не пытается, лишь учится уворачиваться от летящих в него кружек и не вскипать так же сильно. Держать лицо, бросать слова, ухмылки, выводить, злить, раздражать. Да, воевать с Кавехом легко. Убирать осколки — не очень. — Эй, ты вообще меня слушаешь? Архитектор громко стукает кружкой об стол. Перепачканной в земле кружкой об стол. На скатерти грязевые разводы. Хайтам смотрит почти безразлично. Кружку не жалко — всё равно разобьёт. Скатерть тоже — она пойдёт следом за кружкой, если пожар вовремя не потушат. Кавех в ответ дышит уже почти гневно и глаза щурит подозрительно. В голове мыслей — ноль. С языка слова, льются как яд в бокал с вином: — Нет. Хайтам думает: «Сейчас закричит». Кавех шумно втягивает носом воздух и хватается руками за голову. В золотистых локонах застревают маленькие комки земли. По рукам стекает грязь и капает на пол. — Многоуважаемый мудрец, будьте снисходительны и выслушайте мой рабский лепет, — задумывается на секунду, — пожалуйста. У Хайтама мозг не работает, а язык, бескостный, хочет обжечься. — Ты так долг решил выплатить? В рабы записался? — и уголок губ издевается, дёргаясь в ухмылке. «Сейчас схватит кружку». Архитектор моргает недоумённо пару секунд, а потом дыбится весь, шипит, как кошка, вот-вот бросится и лицо раскромсает. — А у тебя, я погляжу, мысли только вокруг моего долга и вертятся. Где-то на подкорке мелькает догадка: «Обиделся». Хайтам слишком увлечён, чтобы придавать ей внимание. — Мой кошелёк не резиновый, — только бровь вскидывает. «У Кавеха терпение тоже. Сейчас швырнёт». Кавех осекается. Отшатывается, будто обожжённый, и глазами злобно мерцает. Обиженно даже. Сердце в груди скребётся и воет, как раненый зверь — сорвался с поводка. Незадача. — Ясно, — сухо, разворачиваясь на пятках. Топает громко, пыхтит гневно, ругается шёпотом, а вот дверьми хлопает оглушительно. Хайтам выдыхает устало и почти съезжает по спинке стула вниз. Надо же, не швырнул кружку — смотрит на неё безразлично, почти бездумно. Теперь как-то жалко её стало, грязную. Стоит на столе печальная, обделённая вниманием. Помыть, что ли? В висках немного гудит, в ногах тяжесть. Хайтам склоняется над раковиной, равнодушно намыливая кружку. На душе гадко и липко, будто вниманием обделили вовсе не её — дурацкий, блин, фарфор — а его. Временного, между прочим, мудреца! Без Кавеха время идёт иначе. Равномерно. Плавно. Привычно. Когда так течёт время, Хайтам перекладывает бумажки и ставит короткие подписи (обратные размашистым и витиеватым архитектора), вчитывается в документы. Одним словом — живёт. С Кавехом — горит. Кавех имеет дурацкую привычку улыбаться каждому незнакомцу и хмуриться только Хайтаму. У него целая коллекция заколок, а предпочитает он самые обычные невидимки. У него шрам на шее почти незаметный — не до конца увернулся от стрелы хиличурла — и архитектор шрам этот трёт кончиком указательного пальца, когда волнуется. Кавех ненавидит быть должным и особенно сильно переживает из-за каждого своего проекта, настолько сильно, что порой сидит часами, упёршись взглядом в стенку и шепчет одними губами: «Бездарность». Но стоит сказать, ему, что Алькасар-сарай — лачужка для плесенника, то дыбится весь и с пеной у рта доказывает, что это лучшее творение во всем Тейвате, а потом снова берётся за работу с прежним рвением. Мда-а. Стоило искре хлопнуть дверью, как мозги заработали, теория потекла по жилам. И почему выучить его так сложно? Дверь снова хлопает — на пороге в кухню Кавех, умытый, переодетый. И чемодан. Большой чемодан, увесистый, полный, видимо, барахла. Хайтам опирается поясницей о столешницу, складывает руки на груди и — не выдерживает — вопросительно вскидывает бровь. — Я к Тигнари, — бросает недовольно, нервно. Разворачивается. Громыхает колесиками чемодана по полу. Передумывает. Поворачивается обратно. Хайтам снова вздёргивает бровь. — Долг, — нервно облизывает губы, — верну, можешь не переживать, — и растягивает их в презрительной улыбке. За окном вообще ночь непросветная и дождик накрапывает. До Гандхарвы пешком часа три, с таким чемоданом вообще четыре, и Хайтам как-то до этого момента не задумывался, зачем вообще Кавеху чемодан. — Насовсем? — вторая бровь тоже скептично ползёт вверх. Архитектор неуютно ведёт плечом. — Да, — кивает, — Тигнари давно предлагал. Хайтам совсем не хочет признаваться в том, что сердце в груди обиженно сжимается. В смысле к Тигнари? Малыш, а как же я? — То есть ты мог съехать ещё раньше, — хмыкает не обиженно. — Мог. — Так что ж не съехал? Кавех захлёбывается возмущением. «Сейчас стукнет чемоданом об пол». Взмахивает руками. Гневно распахивает рот. Закрывает. Крепко жмурится. Выдыхает. — Искал повод уйти красиво. И теперь уже уходит. Реально, блин уходит! У Хайтама в голове начинают крутиться шестерёнки. Воевать с Кавехом легко. Кидать кружки, бросать едкие слова, язвить, ранить, обижать. Смотреть, как полыхают эмоции во взгляде — архитектор вообще на него смотрит только во время этих битв, а так — никогда. Напиваться досыта чужой злобой, отчаянием — Кавех другого ему и не даёт. Нежность и радость — другим. Хайтаму — все самое худшее. Он не особо привередлив — привык. Всяко лучше, чем пытаться выучить невозможное. — На ночь глядя попрёшься? — тенью следует в прихожую и фыркает беззлобно, рукой осторожно обхватывая ручку чемодана. В голове мысли вообще расползаются в стороны, ехидно хихикая, когда Кавех взгляд поднимает. Обиженный. Полный слез. Совсем не искра даже — тлеющий уголёк. — Тебе какое дело? — шипит, отпихивая в сторону. — Никакое, — тяжело пожимает плечами. На них будто Кавех один из своих великолепных дворцов воздвиг, — пережди ночь и иди утром, если так хочется. — Волнуешься? Хайтам открывает рот — архитектор выставляет ладони перед собой, активно мотая головой. — Нет, конечно же нет, просто не хочешь проблем, я знаю, можешь не озвучивать. Хайтам закрывает рот. Удивлённо моргает. Надо же, пока он тут воевал с Кавехом, тот его выучил. Эта мысль в голову вбивается молотом по наковальне, оглушает так, что в ушах звенит. Шестерёнки в голове вертятся, как бешеные, слова — внезапно — на языке уже не жгущие — осторожные. Хайтам думает. Смотрит на Кавеха с лёгким прищуром, тяжело вздыхает на дрожащие от обиды губы, кусает собственные на тихий всхлип. Архитектор ведь даже не прячется: стоит, гордо выпятив грудь, слезами в глазах мерцает, мол, «посмотри, как ты меня обидел, стыдно?». Отчего-то и правда стыдно — взгляд отводит, устало понурив плечи. И впервые, наверное, говорит, действительно подумав. Кавех — он ведь сейчас не искра, а искорка. Одно неосторожное слово — потухнет. Он таким после Алькасар-сарая возвращался: опустошённо-безликий, без гроша в кармане и с обидой на весь мир вместо багажа. Тигнари его тогда тёплым чаем и ласковыми словами отпаивал, убеждая, что все обязательно одумаются, осознают, поймут, оценят. И ведь правду сказал. Вот и Хайтам правду говорит: — Волнуюсь. Кавеха замыкает. — Чего? — нервным смешком из груди. — Ты собрался идти в лес на ночь глядя с чемоданом под мышкой. Плакать будешь и за своими всхлипами не услышишь… пустынников, например. Да кого угодно. Или, того хуже, свалишься по дороге куда-нибудь, — кивает на совсем не прогулочные сандалии на ногах Кавеха, — совсем мозгов нет идти сейчас? В алых глазах напротив океан непонимания. Даже слёзы от удивления высохли. Последняя лишь одиноко скатывается по щеке и падает на пол, разбивая тишину. — Чего? Да с каких пор тебя вообще это заботит? Хайтем пожимает плечами. — А почему должно не? — Да потому что ты, — и вот он наконец-то вспыхивает. Хайтам самую малость этого ждал. — -ты! Ты только и можешь, что упрёками бросаться! Вечно, — агрессивно зачёсывает чёлку назад, отбрасывая чемодан в сторону, — напоминаешь про долг, про то, какой я бездарный и нищий! Про-про, — уже подпирает вжатого стену Хайтама собой. Словами захлёбывается, слезами тоже — они беспокоят сейчас больше всего, — какого плесенника ты мне лапшу на уши вешаешь?! Кого мне ею кормить? Тигнари? Сайно? С какого перепугу тебе стало не всё равно? — Ты сам на меня агрессивно реагируешь, — жалкая попытка защищиться. — Да потому что от тебя доброго слова не дождёшься! И тут не выдерживает уже Хайтам. — Да потому что скажи я тебе что-то хорошее, ты даже в сторону мою не взглянешь! И вот всплыла самая жестокая правда. Знаете, как когда ребенок при родителях падает не больно даже вроде и начинает рыдать так громко, будто у него, как минимум, открытый перелом ноги. А упал бы один, то встал бы, отряхнулся и пошёл бы дальше, посвистывая. Всё дело во внимании. Хайтам понимает это в ту же секунду, когда с языка уже срываются злосчастные слова. Понимает и хочет истерично засмеяться. Тяжело изучить Кавеха? Ха. Ха-ха. Ха-ха-ха. Стоило раньше понять, что дело в простом человеческом внимании, которого иногда так хочется. Хочется от Кавеха, о семеро. А вот как получить внимание Кавеха Хайтам вообще-то прекрасно знает. На подкорке ещё со времен Академии отложилось. — Чего? Тяжело вздыхает. Хоть бы Кавех внезапно разучился думать. — Что-о-о-о? Хайтам как-то инстинктивно съёживается, когда два пламенных глаза глядят так — чересчур — близко и так внимательно. Внезапно отстраняется. Чемодан одиноко валяется в углу — Кавех злобно топает на кухню. Временный мудрец (в мудрости которого архитектор очень сомневается), не имея других вариантов, немного подумав, отправляется за ним. — Уже передумал идти к Тиг- От кружки уворачивается в последний момент. О семеро, он всё-таки её швырнул. Хайтам на осколки глядит безразлично. Жалеет лишь, что потратил время и моющее средство, а так, если честно, совсем побоку. Привык, считай. Переводит взгляд на Кавеха. — Ты заслужил, — получает ожидаемый упрек. Теперь слова обдумывает тщательно, перекатывая их на кончике языка. Кавех достает ещё одну кружку. — Ты, — замахивается, — идиот! Вторая разбивается оглушительнее первой. Спасибо, что не вместе с окном. Просто на подоконнике вмятина. Ничего страшного. — Кави, — вздыхает, — успокойся. — Нет уж, — когда в руках оказывается третья кружка, становится даже немного нервно. Больше двух он обычно не кидал, — дослушай. Я подарю тебе столько внимания, сколько тебе в самых худших кошмарах не снилось. Она пролетает прямо над плечом. Четвёртую достать Хайтам не даёт — перехватывает руку, удерживая на месте. Так и борются, вошкаются, возятся пару минут, пока- — Ты наш дом разнесёшь, придурок. И архитектор замирает-сдаётся. Смотрит, как Хайтам осторожно вынимает оружие из его ладони, ставит его на столешницу. Вздыхает устало, позволяя вжимать себя в эту же столешницу, и взгляд поднимает грустный, полный упрёков и почему-то опять слёз. — Ты хотел внимания, — фыркает, — тебе же так нравится, когда я на тебя ору и ругаюсь, — всхлипывает, — чем теперь недоволен? «Тем, что ты снова льёшь слёзы» — проглатывает. — Я такого не говорил. — Я неправильно истолковал твои слова? Хайтам качает головой, прикрывая глаза — чтобы не видеть так близко это ревущее нечто. Руки так и чешутся пожалеть. Что за иррациональные желания вообще? — Правильно, — соглашается. Окей. Хорошо. Пусть так. Полная капитуляция. Если это поможет угомонить Кавеха, он согласится с чем угодно. — Идиот, — обиженно фыркают в ответ. Да за что?! — Если тебе так хочется моего внимания, душа моя, не обязательно сыпать гадостями, — назидательно продолжают фыркать в ответ. Да не умеет он по-другому. Особенно с Кавехом. — Не обязательно швыряться кружками. — Так мы выяснили сегодня, что тебе это нравится, — и в улыбке расплывается, гад. И вот непонятно: то ли придушить хочется, то ли поцеловать. Впрочем, Кавех всё делает за него: тянется ближе, запутывая пальцы в пепельных волосах, слегка отталкивается от столешницы и целует. Обалдеть, целует, а не кружки кидает. Хайтам успевает только усмехнуться своим мыслям и податься вперед, а Кавех уже отходит в сторону и ухмыляется гаденько, глазами мерцает хитро, щурится пристально. — Будешь следить за словами, я подумаю над тем, чтобы подарить тебе немного своего внимания. Ну вот, приехали. Кто кому в рабы в итоге заделался. Хайтам только глаза прикрывает, бегло облизывая к губы. — К Тигнари уже передумал идти? — вот уж действительно животрепещущая тема. Чемодан понуро катится по полу, скорбя о своей участи — кому понравиться пылиться под кроватью? Вот и я думаю, что никому. — Подумаю об этом утром. Хлопок двери. Вероятно, пошёл разбирать вещи. Щелчок. Дверь открывается. — Раз так любишь, когда я швыряюсь кружками, то осколки убирай сам! О семеро, да не любит он! Разве что Кавеха, самую малость. Немного. Но об этом позже. Хайтам кусает губу, пряча ухмылку и достаёт совок с веником. Воевать с Кавехом легко, убирать последствия их войны — не очень. — Да разве когда-то было иначе? Но, возможно, теперь станет чуть-чуть легче. Главное этому научиться.