Home

Альберт волновался. Волновался настолько, что у конверта, который он крепко держал в руках, измялся уголок — пальцы на нервной почве неконтролируемо загибали бумагу, — поэтому он убрал его в карман пиджака, чтобы окончательно не попортить важную вещицу, и постарался переключить своё внимание на что-то более насущное. Он окинул взглядом комнату, задержавшись на забитых экземплярами книг полках, вчитываясь в золотистые названия на корешках некоторых из них. Ему мало что было известно о литературном вкусе Майкрофта, порой казалось, что у такого занятого человека совсем нет времени, чтобы сидеть вечерами за чтением, но за три года их переписки смог составить какое-никакое представление о предпочтениях директора по мелькающим среди строк цитатам и афоризмам, что ловко и всегда к месту он использовал. — Альберт? — упомянутый мужчина отвлёкся от своих мыслей и перевёл рассеянный взор на Холмса. Майкрофт поставил две фарфоровые кружки на небольшой столик и указал рукой на одно из кресел: — Присаживайся. Альберт подчинился; кривая улыбка скользнула по его устам, но не коснулась глаз — в них, прикованных к фигуре напротив, виднелись напряжение и немой вопрос, обращённый куда-то вглубь себя. Чарли вспорхнул с его плеча, занятого им сразу же, как только он заприметил знакомого человека, к которому привязался сильнее, чем к своему хозяину, и, распушив пёрышки, приютился на окне под тёплыми солнечными лучиками. Майкрофту было не легче. Все заготовленные слова куда-то пропали, затерялись в ворохе записок, часто перечитываемых им и хранимых по сей день. Запасы красноречивости словно исчерпали себя, оставив лишь пригорошню раздробленных фраз, которыми едва ли можно было выразить всё то накопленное за годы разлуки, что так хотелось сказать его дорогому собеседнику лично и что теперь застряло комом в горле. Он мог лишь безмолвно разглядывать Альберта, чего так долго был лишён. Поздними вечерами за написанием письма он гадал, какой реакцией оно будет встречено, какое выражение промелькнет в глазах адресата, какие эмоции на его лице будут сменять друг друга на протяжении чтения. Но разве можно было с ограниченной палитрой красок изобразить хоть что-то близкое к действительности... Сейчас запечатлённый в памяти образ не совпадал с сидящим перед ним человеком: в зеленых радужках, теперь кристально-чистых, не переливались искусственная радость и азарт, в них дрожали тусклые огоньки, так боязливо, будто ветер вот-вот их задует; движения больше не были полны горделивой уверенности, тонкие пальцы не танцевали по подлокотниками и не касались кокетливо кудрей, а до побеления костяшек сжимали кружку. Майкрофт понимал, что впервые видел настоящую душу Альберта, обнажённую, кровоточащую, изломанную, что всегда крылась за внешне непоколебимым фасадом, ту, что он хотел узнать и согреть. — Вновь видеть наших братьев, живых и здоровых, величайшая радость, — неспеша начал Майкрофт. Он бы и дальше продолжил искать малейшие изменения, но Альберт ведь пришёл к нему не усладой глаз служить, а наконец обсудить то, о чем умалчивали раньше, поэтому продолжать тишине владеть помещением, а нерешительности — ими, было бы глупо. — И я счастлив, что наконец вижу тебя. Альберт мельком взглянул на него, чуть приподняв уголки губ. — Действительно. Пусть для меня всё это так неожиданно, что я не до конца осознаю произошедшее, я рад вновь быть здесь среди дорогих мне людей. Ни улыбка, с которой закончил говорить Мориарти, ни наигранный тон не могли убедить Майкрофта, который будто слушал зачитанный по бумажке текст. — А на самом деле? Что тревожит тебя настолько, что ты чувствуешь себя неуютно? Альберт, я постоянно закрывал на твою ложь глаза, но больше не стану. Теперь нет ни одной причины тебе — обманывать меня, а мне — подыгрывать. Альберт ощутил себя пристыженным, да только не пропитанными горечью словами, а собственной совестью. Разыгрывать очередное представление стало сродни инстинкту, но в его театре больше нет зрителей, только последний протягивает руку, предлагая актёру сойти с разрушенной сцены и отбросить за ненадобностью маску. Но самый сложный шаг всегда первый. Глоток чая смочил внезапно пересохшее горло и позволил урвать несколько секунд на раздумья. Альберт старался подобрать правильные формулировки, связать их воедино, но это плохо получалось под взглядом, неотрывно исследующим его, — взглядом, что совсем не изменился. Всё такой же проницательный, словно смотрит в самую глубину, перебирает каждую косточку, ворошит все мысли, как страницы пыльных книг, пытаясь разобрать их шифр. Только трудно было не заметить, что ко всему прочему прибавилась мягкость и усталось, всегда присутствующая в них, переполнила свою чашу. Майкрофт смотрел так, как смотрит путник после долгих скитаний на свой родной дом. — Всё это, — Мориарти неопределённо махнул рукой, наконец заговорив, — до сих пор кажется сюрреалистичным. Когда я увидел Уильяма, пришедшего за мной в башню, сперва подумал, что окончательно сошёл с ума и выдаю желаемое за действительное. Но он и правда жив... А я всё подвергаю это сомнению, брожу как во сне, опасаясь, что в любой момент морок развеется. Альберт уловил понимание, оттененное печалью, в чужих глазах. Два старших брата, на сердцах которых три долгих изнуряющих года оставили свои отпечатки и глубокие борозды ран. — Хоть и трудно в это поверить, но семьи воссоединились. И, Альберт, — от тона, с которым было произнесено его имя, по спине Мориарти словно пробежал ток; он навострился, плечи напряглись, руки мертвой хваткой вцепились в кружку, — теперь мы можем их объединить. Мы больше не стоим по разные стороны баррикад и не отыгрываем роли. Альберт судорожно выдохнул. За время своего заключения он настолько погряз в трясине отчаяния, скорби и ненависти, направленной на самого себя, что думал — она утянет его на самое дно, где и погребет навечно, оттого не видел свое будущее таким светлым. Небольшое окно его башни вынужденно заменило бескрайний мир, и картина, виднеющаяся из него, почти не менялась день ото дня. До этого "мира" нельзя было дотронуться, нельзя было ощутить разнообразие структур, вдохнуть смесь запахов, и в какой-то момент он стал не более чем пустым пейзажем — грязно-серым полотном, висящем на стене его клетки. Но родные тёплые руки вытащили его из омута и вывели туда, где с непривычки окружающее пространство казалось неправильно обширным, где линия горизонта касалась убегающей вдаль дороги, где лучи солнца обжигали кожу, не сияющую мрамором, как подобало аристократу, а пугающую своей болезненной бледностью. Но Альберт не знал, что должен был теперь делать. В его руках — россыпь неведомых деталей, из которых предстояло собрать что-то новое и исправно работающее. В его руках — кисти и чистый холст, ожидающий, пока яркие краски покроют его полотно. В его руках — хрупкие ростки подснежников, наконец пробившихся сквозь мерзлую землю, толщу снега и льда, которые необходимо было уберечь. Но Альберт не изобретатель, не художник и уж точно не сумеет сохранить нежность лепестков. Кем вообще теперь был Альберт? Имело ли смысл его существование? От мыслей, что были неприятны, как вспышки яркого света или бьющий по ушам резкий звук, и подкатывающего к горлу страха защипало глаза. Мориарти встал и подошёл к окну, чувствуя на себе пристальное внимание, но нарочно не давая встретиться их взглядам, — маленький побег, отступление за возвышения крепости, вновь дистанция. Майкрофт ощущал, как расползается между ними трещина, до которой сузилась бывшая пропасть за время тесного общения, где, стоило перу в руках чуть смелее танцевать по бумаге, они бы сорвались в откровения, на духу выкладывая всё, что испытывали. Но он не позволил ей этого сделать, последовав за Альбертом, медленно и аккуратно, будто тот был пташкой, что легко спугнуть. Оказавшись около него, Майкрофт нерешительно замер на пару секунду, прежде чем, отбросив всё, дотронуться до его плеча. И в одночасье рухнули кропотливо выстроенные стены в груду мелких кирпичных осколков; белый флаг был готов вот-вот затрепетать на ветру, признавая своё поражение. Глупо было продолжать эту оборонительную игру: Майкрофт непреклонен, и ограждаться от него, от своего же влечения, не имело смысла. У Мориарти от близости сердце застучало где-то в горле, но пульсация разносила не должное тепло, а колющую боль. Пальцы, что поглаживали его плечи, были слишком ласковы, оттого заледеневшее сердце, как глупый мотылёк, стремилось броситься в чужое тепло, отогреться в нем и там же в уюте остаться, и Альберт, так долго запиравший свои чувства за семью замками, больше не мог противостоять ему, давно искушенному этими сильными руками и глубокими глазами. Просто не хотел. Какие бы противоречия ни одолевали его душу. — Я сделал в своей жизни столь много жестокого, нечеловечного, что сейчас, когда мне каким-то чудом предоставили ещё один шанс, я боюсь вновь всё испортить, — каждое слово давалось Альберту с трудом, сухим, надломленным голосом он пытался выразить ту суматоху, что вольготно расположилась внутри и не давала свободно вздохнуть. — Я хочу сделать шаг вперёд, взять себя в руки и исправить ошибки, но от страха дрожит всё естество. Я смотрю на Льюиса, на Уилла, которого никогда не видел таким счастливым, и понимаю, что когда-то эгоистично лишил их этой радости жизни, обрёк на страдания. Я виноват перед ними, перед друзьями, перед всеми, кого впутал в эту жуткую пьесу. И я так виноват перед тобой. К концу его голос совсем сорвался, став надрывным шёпотом, в висках застучало от сдерживаемых эмоций, горло словно превратилось в наждачную бумагу, лишив его возможности сказать что-то ещё. Майкрофт больше не мог просто слушать. Он притянул Альберта к себе, окутал объятиями, желая спрятать в них мужчину от его же зловредных мыслей и тревог. — Перестань очернять себя и поверь в искренность любви твоих родных. Никто из них не считает тебя яблоком раздора, — он положил одну ладонь на его щеку, вынуждая Альберта не отводить взгляд и внимать каждому слову, которым хотел заменить десятки противоречивых, изъедающих разум Мориарти, желающих возразить ему, но так и не решившихся ступить за преграду уст. — Ал, я не стану оправдывать твои поступки, но я знаю, какие цели стояли за ними, и я вижу, к каким переменам они привели. И, если это понадобится для того, чтобы тебя убедить, я расскажу обо всём хорошем, что ты сделал. Несправедливо, что тебе и твоей семье выпала такая участь, но это не делает тебя воплощением зла. Ты никогда им не был, в моих глазах уж точно. Его голос, со знакомыми строгими нотами, кажущимися такими родными в эту минуту, окрашенными терпкостью сочувствия и благозвучием заботы, завладел Мориарти так, будто бежал по венам прямо к сердцу, а от него — к каждой клеточке тела. Его ранее безвольно опущенные руки, как у марионетки, чьи ниточки немилосердно обрезали, забрались под пиджак Майкрофта, обвиваясь вокруг торса, а лицо спряталось в изгибе плеча. — Майкрофт... — тихо произнесённое, но отчётливо слышное его владельцу имя сорвалось с губ Мориарти, настолько легко и беспрепятственно, словно жило там и ждало, когда же Альберт позволит ему свободно вспорхнуть. Пусть он и произносил его без малого сотни раз, в разных ситуация и с разной интонацией, но сейчас оно ощущалось особенным, будто содержало в себе великую тайну, и столь интимным, что у Майкрофта затрепетало сердце. Звучание нескольких простых слогов ещё долго звенело в ушах, а мурашки, прокатившиеся по шее, — ощущались на коже. Он бы хотел услышать своё имя ещё раз, целиком и каждую букву по-отдельности, отдав его в распоряжение лишь одного человека, одного тембра. — Я уже говорил это и буду повторять столько, сколько необходимо, каждый день или каждый час, — ты не виноват, Альберт. Ты заслуживаешь мира, заслуживаешь жизни и любви. Всхлип вырвался из груди Мориарти, от чего он тут же испуганно затих, поджал губы и смял ткань хлопковой рубашки Майкрофта неспокойными пальцами. Но ладонь, нежно поглаживающая его спину и зарывающаяся в волосы, разрушила барьеры и дамбы, позволяя накопившимся эмоциям взять над ним верх и впитаться в ткань пиджака. И некоторое время под аккомпанемент рыданий и сбитого дыхания Майкрофт терпеливо убеждал его в своей правоте, успокаивая словами и нежными касаниями, готовый и до ночи удерживать его в руках и продолжать свои тирады. Сердце его разрывалось от боли за ближнего, которого он поклялся больше никогда не отпускать, даже если путь их будет ухабист и тернист. Наконец Альберт поднял голову, но заплаканный взгляд старательно отводил, будто стыдился его. — Я очень благодарен, но мне жаль, что я предстаю перед тобой таким слабым. Мне ненавистно это. — Посмотри на меня, — чуть выждав, словно борясь с собой, Альберт поднял глаза; последние слезинки ещё срывались с его ресниц, как срывается роса с кончиков травы по утрам. — Тебе не нужно извиняться, твои эмоции — не слабость. Я очень ценю, что ты разрешил мне их увидеть, и надеюсь впредь лицезреть их, какими бы они ни были, — возразил Майкрофт, стирая мокрые следы на щеках, и, будто в подтверждение сказанного, запечатлел на его лбу лёгкий, но в миг разносящий дрожь по всему телу поцелуй. Альберт отвык от прикосновений, забыл какого это ощущать что-то ещё на своей коже, кроме грубости истертой ткани и сырого холода каменных стен, поэтому сейчас пальцы на его щеках и особенно чужие губы казались чуть ли не обжигающими и такими волнующими, как самые первые прикосновения. Он не смел пошевелиться. Хотел остаться в этом мгновении на как можно большее время, чтобы чувствовать тепло и нежность, исходящие от Майкрофта, согреть ими продрогшее тело и в них же растаять. Но Альберт слишком долго раздумывал над правильностью нахождения в этих объятиях и высеченной ими внутри искры. Куда подевалась его смелость? Он мог без зазрения совести провести по ладони или запястью директора, когда передавал ему бумаги и другие вещи, сказать что-то настолько двусмысленное и провокационное на рабочем месте, сопровождаемое нахальной ухмылкой, что подвергался опасности превратиться в горстку пепла. Но теперь всё это казалось далёкой и совершенно чужой игрой, будто не им совершенными действиями. Взгляд Майкрофта красноречиво задержался на бледных губах Альберта, так часто мелькавших в воспоминаниях красиво изогнутой линией, заражающей своей игривостью и распространяющей нетерпеливую агонию по венам, прежде чем подняться к глазам, сверкающим малахитовым блеском за веером влажных ресниц. Эти глаза ждали и жаждали, выражая привязанность, которую всегда в них хотел найти Майкрофт, но в попытках разглядеть её натыкался лишь на стену непроходимой лесной чащи. Впрочем, разве он был менее скрытен? Это был их общий порок. Майкрофт поцеловал его. Скорее лишь дотронулся губ в быстром сердечном порыве, что-то спрашивая, что-то говоря. Но Альберт ответил, пылко и торопливо, цепляясь дрожащими пальцами за него, как за единственную опору, отпустив которую разобьется подобно хрусталю. Ему казалось, что, если он помедлит хоть секунду, серые стены Тауэра вновь сомкнутся вокруг него, а мужчина рядом с ним исчезнет, будучи не более чем грезой, шагнувшей за границу сна. И не останется больше ничего, кроме бесконечного круговорота отчаяния, сожалений, вины и скорби, а тень, спешащая к нему со всех углов, накроет его жалкое тело, заполнит чернильной гущей лёгкие и похоронит под толщей тьмы. Майкрофт отстранился и, огладив кончиками пальцев острые скулы протестующе вздыхающего Альберта, снова ищущего его тепла, тихо произнёс: — У нас есть время. Уверенность, коей были полны синеватые очи напротив, вселяла в Альберта надежду и веру, вынуждая трещинки на его сердце понемногу срасться, оставляя после себя лишь небольшие шрамы, что не исчезнут, но больше не будут причинять беспрестанно ноющую боль. Будто старую разбитую статуэтку бережно склеивали руки мастера, не пропуская даже самые мелкие осколки — кропотливая работа, но взявшийся за неё человек отличался похвальным усердием. Они вновь разделили поцелуй, теперь неторопливо и нежно, сократив пару дюймов меж их лицами, что для двух наконец воссоединившихся влюблённых было преступно много. Окрыляющее чувство разрывало грудную клетку, будто Майкрофт в первый раз упивался приторностью этих мягких губ, опьяняющей похлеще выдержанного в тёмных подвалах вина, так горячо любимого его сердечным другом. Пальцы Альберта нашли своё место в темных прядях, которые, как он отчётливо помнил, без средств для укладки, были шелковисты на ощупь и красиво завивались, вызывая у Мориарти чуть ли не детский восторг — в конце концов, далеко не каждый удостаивался чести видеть "само правительство" в таком амплуа, лишённом серьезности и педантичности. Никто из них не заботился о том, сколько минут они потратят на то, чтобы насладиться этой всепоглощающей лаской — на это не хватит и всей жизни, и оба безмолвно соглашались разделить её, дабы узнать каждый дюйм тела, уголок души, оттенок эмоции и, собрав их в своём сердце, уберечь от любых невзгод. Словно чувствуя сокровенность момента, всё время сидевший на подоконнике Чарли отвернулся к окну, разглядывая голубое небо и проплывающие по нему облака. Маленькое неразумное существо, само того не осознавая, летя сквозь ветры и тучи, соединяло двух томящихся в разлуке людей, поддерживало их жизни и позволяло цвести их чувствам, даже при свете одинокой луны или вовсе в черные, мрачные ночи. Как разгорается костёр от подбрасываемой в него бумаги, так разгорались их сердца от каждого письма, и Чарли словно прикрывал эти огоньки своими крыльями, чтобы в какой-то момент они могли слиться в одно яркое пламя. Мимолётные поцелуи рассыпались по лицу Альберта, кровь кипела в жилах, сердце сладостно сжималось от любви. Робкая улыбка показалась на его лице, но даже она воссияла для Майкрофта ярче, чем тысячи солнц. — Думаю, даже не видя чёткого пути перед собой, я счастлив быть здесь. Искренне счастлив, — сказал Мориарти. — Больше не ускользай от меня, прошу, — попросил Майкрофт, откидывая его ниспадающие на лицо каштановые пряди, не потерявшие своего медного отблеска. — Никогда. Если бы мог, Альберт бы растворился в этих руках, скрылся в объятиях, сжавшись до мельчайшей частички, затесался меж рёбер, но не убежал бы от него. Больше нет. Наконец вспомнив о первоначальной цели своего визита, Мориарти достал из кармана пиджака небольшой конверт и протянул его Майкрофту. — Вообще я пришёл, чтобы передать тебе это. Ты сказал, что мы можем объединить семьи, пусть это будет первым шагом. Майкрофт взял приглашение из всё ещё подрагивающих рук, как он надеялся, уже не от тревог. — Конечно. Зеленые глаза внимательно наблюдали за тем, как он распечатывает конверт и читает находившуюся там карточку со знакомым ему почерком — их все писал Альберт. — Смотришь так, будто я откажусь, — усмехнулся Майкрофт, откладывая всё в сторону. — Просто жду. — Чего же? — Когда ты снова обнимешь меня. Былая хитрость, всё же сохранившая свою игривость, рыжей прохвосткой мелькнула в аристократичных чертах, и он почти в ту же секунду оказался в желаемых объятиях. — Дай мне ещё пару минут. — У тебя есть всё моё время. Окружённый мягкостью касаний и ласковым шёпотом, Альберт забывал о своих переживаниях. Первые ростки уверенности в завтрашнем дне пускали корни глубоко в груди. Этим вечером он не будет прожигать взглядом опостылевшие стены, растирая ладони, чтобы разогнать кровь и согреть заледеневшие конечности, нет, он вернётся к своей дорогой семье, соберёт братьев перед жарким камином и проговорит с ними до поздней ночи, проникаясь звуками голосов и теплотой смеха, и так и уснет, уронив голову на плечо Уилла и держа за руку Луи. Но сейчас он мог ещё немного побыть рядом с любимым человеком, расспросить о всём, что только заинтересует, и украсть ещё несколько поцелуев, о которых оба грезили три года и которых было всё ещё слишком мало, чтобы утолить взаимную жажду. Но Майкрофт сказал, что у них есть время. И Альберт верил ему.

Пускай грехи мою сжигают кровь,

Но не дошёл я до последней грани,

Чтоб из скитаний не вернуться вновь

К тебе, источник всех благодеяний.