Ты не гей

— Я не гей.       Фраза, которую я слышал неоднократно. В какой момент ты озвучил её? Почему оказался вынужден чётко обозначить свою позицию? Из-за слов миссис Хадсон? Из-за подначек Салли? Стыдливо отводящей глаза Молли?       Когда ты впервые появился в моей жизни, помнишь, Джон, тебя привел наш общий друг Майк Стамфорд.       Я понял, что хочу дотронуться до тебя. Граница загара на твоей шее стала той линией, что разделила мою жизнь на до и после.       Ты так искренне восхищался моей логикой и теми простыми выводами, которые я не напрягаясь сделал, что мне захотелось ещё. Ещё похвалы. Ещё признания. Это как затравка. Словно апперетив. Разжигает аппетит, требует добавки.       Я смотрел на твои руки. Руки военного хирурга, привыкшего работать в полевых условиях. Не холёные изнеженные пальцы столичного врача, а солдата. Я хотел узнать твою силу.       Помнишь, в кафе, ты сказал, что иные отношения это нормально. Мне показалось, что… И я отказался. Нет, Джон, я не жалею до сих пор, что тогда обозначил свои границы. Я не хотел привязываться. Я не хотел тебя испугать. Я испугался сам. Того, что может произойти, своей тяги к тебе, Джон.       Ты спас меня, сделав один точный выстрел. Почему? Салли же говорила, что я псих, но ты не испугался и не растерялся.       Ты переехал на Бейкер-стрит и изменил мою жизнь. Твой блог, твои не всегда правильные, а если быть честным — почти всегда не правильные, выводы. Почему они не бесили меня? Почему я хотел знать твоё мнение? Почему, Джон?       Знаешь, когда та женщина сказала, что ударивший ко мне не равнодушен… Она ведь раскусила меня сразу. Поэтому я был перед ней беззащитен — она узнала мою слабость. А ты, глупый, маленький Джон, ты подумал, что я влюбился. В неё. Ты, как всегда, ошибся в знаке, в полярности.       Даже мой брат не возражал.       Даже Грег принял.       Всё вокруг видели, что ты — моя слабость. А я хотел стать твоей.       Тогда в бассейне это понял и Мориарти. И это стало началом кошмара.       Ты, Джон, смог затмить для меня величайшего преступника, и это привело нас с ним на ту крышу. Ревность страшное чувство. Даже совершенные умы разрушаются под её воздействием.       Сделать тебя свидетелем своей смерти. Я сам выбрал для тебя эту роль. Дать тебе свободу. Не себе. У меня её больше не было никогда.       Я держался за воспоминания о тебе все два года. И не смог отпустить. Прости.       Мне казалось, что я прекрасный актёр, а Мэри раскусила меня так же быстро, как и Ирэн. Смешно. Оказывается меня тоже можно прочесть, как книгу. Но открыться тебе я уже не мог. Мы ведь с тобой оба обозначили свои границы.       Мэри, да. Её проницательность заставляла меня восхищаться ей. То, что она стала для тебя поддержкой и опорой, заставило меня испытать бесконечную благодарность. Тогда, на вашей свадьбе, я не лгал. Я дал клятву заботиться о вашей семье. Вы танцевали с ней под сочинённую мной мелодию, а я… Джон, мне было так жаль, что я не мог занять её место. Что ты танцевал не со мной. Улыбался не мне. Не мне было суждено касаться твоих губ. Не мне разделить с тобой постель.       Знаешь, я никогда не задумывался, хотел бы быть сверху или снизу. Я хотел тебя любого. Лишь бы это был ты. Сейчас я понимаю, сколько ошибок совершил. Я сам разрушил всё, просто не позволив себе бороться за счастье рядом с тобой.       Принял бы ты меня, Джон? Позволил бы прикоснуться к себе? Открыл бы мне своё сердце? Я не знаю. Впервые в жизни я в таком тупике. Я боюсь принять решение. Боюсь испортить всё ещё больше.       Но ведь я обещал. Мэри. Тебе. Вам. Обещал защиту. Поэтому я должен.       Но мне страшно, Джон. Страшно снова погружаться в наркотический кошмар. Те, кто ждёт меня за порогом, давно уже истекают ядовитой слюной. Они ждут, чтобы выместить на мне свою злость. Обиду. Ревность.       Но ради тебя, Джон, я это сделаю.       Я написал это письмо просто так. Мне нужно было это сделать. Оставить хоть что-то, объясняющее мои чувства к тебе, Джон. Ведь я так ни разу и не сказал о них вслух.       Прости меня за всё. Я всего лишь человек. И я люблю тебя. Ш. Х. — Что это, Шерлок?       Ватсон держал в руках исписанный неровными строчками листок бумаги и вопросительно смотрел на Холмса, сидящего в кресле. — Письмо, Джон. Неужели это так не понятно твоему маленькому уму? Когда люди не могут что-то сказать лично они пишут. Ты не знал? — Ты верен себе, Шерлок. Такая же язва. — О нет! Оставь эти эпитеты Майкрофту. Он любитель высокого слога. — Когда ты это написал? И почему я увидел его только сейчас? — Ты и не должен был это увидеть. Но всё закрутилось слишком быстро. — Шерлок, я по памяти могу восстановить все твои срывы. Хоть ты и считаешь, что я не в состоянии сложить два и два, но тем не менее уверен, что ты написал это когда вёл дело того психа из больницы. — Ты о бедняге Калвертоне Смите? — А был ещё один псих из больницы? Тогда почему я не в курсе? — Разве э́то важно, Джон? — Ты прав. Важно здесь совсем другое. Это правда? — Что именно? — Ты знаешь про что я. То, что написано здесь — правда?       Шерлок смотрел прямо перед собой и упорно делал вид, что не замечает Джона. Чёрт, надо же было так облажаться! Почему он не сжёг это проклятое письмо? Почему оставил его? Сентиментальность замучила? Он написал его в минуту слабости, позволил себе отступить от своего же собственного правила. Джон не должен был узнать о его чувствах. Никогда. Тот, кто знает твою слабость становится твоим хозяином. Это Шерлок помнил чётко. Заученный в юности урок не позволял делать ошибки. Но тогда…       Перед ним лежал шприц с дозой, и так не хотелось втыкать в вену иглу, травить себя в очередной раз. С каждым разом становилось всё труднее восстанавливаться, организм сбоил и выражал протест. А если он не выдержит? Неужели Шерлок позволит себе остаться в памяти Джона бездушным ублюдком, не имеющим никакого понятия о человеческих чувствах? Хоть раз попытаться быть как все. Попрощаться. Сказать напоследок самое важное… — Не бери в голову, Джон. Это уже давняя история. — Не такая уж и давняя.       Джон был в замешательстве. Теперь, когда письмо прочитано, он не сможет сделать вид, что ничего не знает. Но в то же время слишком невозможным было написанное. Читать о чувствах Шерлока к нему было странно.       За всё время их знакомства Ватсон верил в одну истину — для Шерлока Холмса есть только работа. В какой-то момент он увидел, что в его жизни появилась ещё одна составляющая. Та женщина. Но каким же слепцом нужно было быть, чтобы не заметить интереса к нему, Джону! Они же жили в одной квартире. Они через столько всего прошли вместе!       Когда Шерлок «умер», Джон не находил себе места. Он физически не мог находиться в этом доме. Он не хотел принимать эту реальность. Реальность, в которой не было больше Шерлока Холмса. Его попытки начать жизнь заново пусть не сразу, но увенчались успехом. Появилась Мэри. Они были счастливы. Насколько это было возможно для Джона. Ведь его мир рухнул, оставив только чёрный полированный могильный камень… А потом умерла Мэри, и малышка Рози напоминала о матери такими же глазами и улыбкой. Из этой депрессии его вытащил Холмс.       А теперь это письмо, вылетевшее из рассыпавшейся стопки бумаг. Случайность. Точка невозврата.       Был ли он готов принять такую действительность, Джон не знал. Он пытался разобраться в себе, но получалось плохо. Последнее дело, в котором центральной фигурой была сестра Шерлока, многое расставила по своим местам. Пришлось признаться самому себе, что Джон готов подставить свою голову под пулю, если это позволит спасти Холмса. Проходить повторно путь реабилитации, как это было тогда, после «первой смерти», больше не то, что не хотелось. Это было бы немыслимо. И Джон малодушно решил, что проще умереть. Но всё обошлось. Да, они выжили все четверо, ведь Эвр тоже была частью семьи Холмса. А значит и частью самого Холмса.       Больше, по крайней мере сейчас, смертельных врагов у Шерлока не было. Никто не знал и не мог предугадать появление какого-нибудь очередного сумасшедшего, который будет угрожать окружающим. Но сейчас такой угрозы не было. Единственное, что оставалось не решённым — это письмо. Вернее главный посыл. — Я не гей, Шерлок. — Знаю, Джон, знаю. Ты сможешь притвориться, что никогда не видел, не читал, не в курсе?       Джон прислушался к самому себе. Нет, он не сможет забыть такие простые слова, которые заставили сердце сделать кульбит. Но если он не хочет их игнорировать, то нужно решать. И Джон видел только два пути. И боялся сделать выбор. Ведь это всё равно, что прыгнуть с парашютом — всегда есть риск, что что-то пойдёт не по плану. Но какой бы вариант Ватсон сейчас не выбрал, другого пути больше не будет.       И самое страшное, где-то очень глубоко Джон понимал, что выберет. Потому что путь оскорбиться, громко хлопнуть дверью и уйти навсегда был неправильным. Как хирург Ватсон понимал, что ампутация может спасти жизнь, но оставляет пациента калекой. Никакой протез не сравнится с родной конечностью. Он это уже проходил, он знает. — Я ничего не знаю. И не умею. И тебе придётся постараться, Шерлок, чтобы я доверился тебе.       Шерлок наконец-то перевёл взгляд на Ватсона. Он не ослышался? — Что ты смотришь? Да, я готов попробовать. Да, мне страшно. Но гораздо страшнее потерять тебя. — Мы бы могли остаться просто друзьями, Джон. Я бы никогда не посмел… — Ты уже посмел, Шерлок! Просто написав, что любишь меня. Думаешь, так легко отмахнуться от этих слов? — Разве нет? Люди всегда так делают. — По себе судишь? Ты всегда с лёгкостью переступал через всех. Грег, Молли, я — мы для тебя лишь объекты насмешек. Фон, на котором твой гений ярче светит. Но я готов попробовать. Если ничего не получится, вернёмся к просто дружбе. — А мы сможем, Джон? Просто дружить? — Я не знаю, Шерлок. Но в конце концов никогда не узнаешь, какой пудинг на вкус, пока его не попробуешь.       Шерлок встал а кресла и в два шага пошёл к Ватсону. — Так я для тебя пудинг, Джон? — Ты для меня заноза в заднице, Шерлок. И так было всегда, с самого первого дня.       Холмс смотрел на своего… пока ещё друга. А если не сложится? Честный и прямой Ватсон, сможет ли он остаться таким же? Но в одном он прав — отыграть всё назад на данном этапе уже невозможно. Только вперёд. — Что мне сделать, Джон? — Для начала поцелуй меня.       Шерлок окинул Ватсона взглядом. Как всегда он подметил тысячи мелочей. Крепко сжатые кулаки с побелевшими костяшками. Морщинка между бровей, расширившиеся зрачки Джона. Именно последнее заставило поверить в искренность. Как бы Джон не боялся, но сам Шерлок ему нравился. И это давало шанс. Пусть мизерный, но шанс.       Шерлок взял лицо Ватсона в ладони. Ему тоже было… страшно. Прыгнуть с крыши оказалось намного проще. Шерлок прикрыл глаза, немного наклонился и коснулся губ. Тёплые. Сухие. Он не стал набрасываться. Не стал углублять. Он просто проверил реакцию. Ведь Ватсон не гей. Ему сложно принять поцелуй мужчины.       Когда он буквально через мгновение отстранился, ресницы Джона дрожали. — Ты это называешь поцелуем? Спешу расстроить тебя, Шерлок, даже у Рози он получился бы лучше. — Я боялся напугать тебя, Джон.       Голос Холмса был низким и тихим. От его тембра по позвоночнику прошла теплая волна. — Я солдат, Шерлок, а не хрустальная ваза.       «Ох, зря ты это сказал Джон», — воображение Шерлока начало рисовать одну картинку за другой. Да, Джон не хрупкий, не слабый, не трус. То, что нужно Шерлоку.       Второй поцелуй был уже жёстче, напористей. Холмс давил губами, заставляя рот Ватсона раскрыться, впустить в себя. Даже если на этом всё закончится, память сохранит твёрдость губ Джона, запах ополаскивателя для рта, едва проступающую щетину, чувствующуюся кожей ладоней. Шерлок запомнит этот миг навсегда. Даже если Джон сейчас развернётся и уйдёт.       Но Ватсон не отталкивал, не кривился от отвращения. Он смотрел ошарашенно, и его хотелось утешить, как ребёнка. Прижать к себе и сказать, что всё будет хорошо. Что Шерлок рядом и никогда не оставит.       Скрипнула половица. — Миссис Хадсон. — Она видела? — Думаю да. — Пиздец. Стыдно. — Глупый. Она счастлива. — А ты? — И я. Я самый счастливый человек на свете, Джон. Даже пуля, вынесшая мозги Мориарти, не сделала меня таким счастливым. — Я пока не готов к большему, Шерлок. — Я буду ждать, Джон. У нас всё впереди.