Надо будет вернуть Ритте

Если ветер приходит с моря и пахнет так, словно кто-то просыпал банку со специями, то это Нюкхарт. В этот день лучше из дома не высовываться. Злые духи приходят на Двуостровье. Они шастают по порту и раскачивают лодки, они заглядывают через щели в оконных ставнях, они ломятся в двери. Духи ищут в кого вселиться. Такова их природа. Птицы, беспокойно кружащие как разбухшие листья чайной заварки, откупаются от духов перьями. Кошки ловят мышей и оставляют их на видном месте: даже они знают чем опасны духи, приходящие с Нюкхартом. В такие дни можно увидеть женщин, ставящих на порог красные блюдца, на которых лежат дольки апельсина. О духах и ветрах Джулиан знает из рассказов бабушки Мэды. Почти каждые каникулы — три долгих осенних месяца он проводит у неё. Выкрашенный в блекло-зелёный дом стоит на вершине холма, и от самого крыльца к пятнистому берегу ведёт узенькая кривая тропинка. Из земли кое-где выглядывают остатки каменных ступеней, словно орехи в пастиле. В сезон дождей тропинка скользкая, так что приходится иной раз идти в обход, чтобы спуститься к морю. Его называют Лиловым. Но лишь в середине лета можно увидеть как серо-зелёная вода мрачнеет и приобретает цвет сливового варенья. Это из-за распускающихся под водой цветов — пракхуний. Из них получается очень красивый сахар. Родители покупают его только по праздникам. Странный обычай. Джулиан как-то стащил из вазочки несколько штук этого лакомства для своей подруги Ритты. Она не была в восторге. Ритта вообще чудачка по натуре. Танцами занимается. Вот кто в здравом уме будет увлекаться такой жутью? И в духов верит, совсем как бабушка Мэда. А Джулиан — скептик. Пока ему этого духа не покажут, он от своих убеждений не откажется. А они таковы: никаких духов взаправду нет. — Так если бы не было, люди бы с ума и не сходили, — пожимая плечами, говорит Ритта. — И, возможно, моя мама была бы сейчас жива… Они сидят в той части порта, куда даже бродячие псы не заглядывают. Ритта, насупившись, смотрит на воду. И что-то явно терзает её. Джулиан хорошо знает свою подругу. То, как она трясёт одной ногой и периодически касается горбинки на носу — признаки тревоги. Но спросить никак не получается, только Зиновский набирается духу, как Бехтет его опережает: — Папа уехал в Нижний остров. — О… Зачем? Ритта смотрит на него как на последнего дурачка. — По работе. Он ведь корреспондент. — Точно. Над морем зависают плотным навесом тучи. Их так много, что почти и не видно цепочки гор. Джулиан поднимает лежащий на коленях фотоаппарат. — Нюкхарт дует, — мрачно проговаривает Ритта. Джулиан смотрит на неё сквозь объектив. Острый подбородок, высокий лоб… Ритта вполне может стать актрисой или рекламировать какую-нибудь помаду… И всё-таки выражение её лица вновь обеспокоенное. Джулиан чуть отклоняется назад. Что тебя тревожит? Он делает пять снимков. Только два можно назвать отличными. Он чуть было не падает в воду, но Бехтет успевает его перехватить за шиворот. Она смеётся. Как всегда открыто и ярко. Ничуть не стесняясь щели в нижних зубах. Но её тёмные — недаром она говорит про деда из Шипсии — глаза горят беспокойством. — Что-то случилось? Её смех резко смолкает. И дрогнувшие губы становятся сердитыми. — С чего ты взял? — Выглядишь так, словно очень сильно нервничаешь. Это из-за твоего отца? Если да, то могу успокоить, его не будут посылать в горячие точки, для этого есть специально обученные журналисты. В касках, и… Ну… Джулиан осекается и растерянно чешет в затылке. Чувствует он себя по-идиотски. — Я влюбилась. Ритта произносит это густым, тёмным голосом, глядя куда-то на борющихся с ветром чаек в небе. Масса тёмно-синих туч к этому времени уже перекочёвывает на другой клочок неба. И горы выкатывают свои сломанные спины из-за туманного марева, клубящегося над горизонтом. — Влю…билась? — переспрашивает Джулиан и ему страсть как хочется упасть в воду от всей этой неловкости. Он облегчённо выдыхает: — Всего-то! — Всего-то? — тон Ритты становится сварливым и напоминает консервную банку. — Ты бы так не говорил, если бы знал каково это. Да, он не знает каково это. Ну и слава солнцу, что не знает. Этого ему только и не хватало. Ему ещё экзамен летом по истории сдавать. Пускай предмет этот у него и любимый, но уже волнительно. Вдруг есть знания, которые в учебники не напишут? Холодает. Шмыгнув носом, Джулиан предлагает пройтись до центра. До одного из их любимых мест в городе, где тепло и всегда приятно пахнет. — Влюблённым же можно чай? — Шутить изволишь? — Ритта толкает его в бок локтём. — Можно…

*

— Так каково это? — между делом интересуется Джулиан, разглядывая словно бы разлетающихся от ветра людей на улице. Ритта шумно выдыхает и тыкает себя куда-то в живот, да так, что Джулиан морщится: наверное, это больно… — У меня там что-то лопается каждый раз, когда я про него думаю. И самое хреновое, что не думать не получается. Мне всё о нём напоминает! Она опускает взгляд и начинает мять салфетку, складывая и распрямляя, складывая и распрямляя… — А кто он? — не удерживается Джулиан, наблюдая за нервными пальцами подруги. Он оглядывается на почти опустевший зал и наклоняется вперёд: — Я никому не скажу. Ритта усмехается. Кладёт на блюдце выложенный из салфетки цветок и быстрым шёпотом признаётся: — Энди Сайроп. Джулиан аж подпрыгивает. Ну и глупость. — Это же… Твой тренер! Ритта даже в лице не меняется. Но плечи опускаются ниже, вместе с бровями. — Знаю. — Сколько ему осеней? — продолжает тихо недоумевать Зиновский, хотя голос держать всё труднее. — Тридцать? — Двадцать шесть! — тут же почему-то вскидывается Ритта, выглядя ну очень задетой. Джулиан видел Сайропа от силы раз семь за всё то время, что он дружил с Риттой. Высокий светловолосый мужчина, которого вполне можно было бы назвать красивым, если бы не постоянное выражение лица, словно он увидел мёртвую крысу в тарелке. — Кошмар, — уже спокойнне резюмирует Джулиан. — Как ты только умудрилась? Вы с ним совсем разные. — Ты его совсем не знаешь. Тон Ритты становится резким. Она допивает свой чай и как обычно оставляет пожертвование, бросая горсть монеток в глиняный ящик. — Он… Знает? Джулиан интересуется осторожно, помогая ей надеть пальто. — Пока нет. — Пока? — он подаёт Ритте её клетчатый шарф. Она не отвечает. А потом и вовсе признаётся, что рассказывать об этом всём было ошибкой. Холодное признание подчёркивается жирным «чудовищной». Чудовищной ошибкой. Они прощаются не дойдя как в другие дни до светофора и уж тем более до площадки с качелями. Джулиан смотрит подруге вслед и пытается понять: поссорились они сейчас или…?

*

Ветер не стихал. И это нормально. Иногда такая погода затягивалась на недели. Джулиан не хотел сознаваться, что его мучает прогорклая смесь из вины и беспокойства. Днём он помогал бабушке прятать сад перед грядущим сезоном дождей. Они сгребали листья, собирали персики и апельсины. Теперь на кухне теснились деревянные ящики, и на весь дом разливался сладкий до звона в ушах запах фруктов. Вечера стали долгими и тягучими. Джулиан прятался на чердаке с охапкой выцветших журналов исторических расследований. От статей, что там иной раз ему попадались, кровь приятно замирала в жилах. Чего только стоила история про короля Малкиаты, который оказался самым настоящим упырём. Бабушка говорила, что они безобразные и похожи на летучих мышей. Рассказы очевидцев заставили усомниться в этом… Образ этого народа сильно по-разному трактуют в разных частях их света. В Шипсии ласково называют детьми ночи, в Лихонавии кровопийцами, а в Гланцеи вампирами… Так ли они в самом деле ужасны? Взять хоть Фоциака. Его правление вывело страну из двадцати лет голода, благодаря налаженным отношениям с Шипсией… Джулиан заметил, что теней на чердаке прибавилось. За пыльным окном выцветало оранжевое небо. Когда Джулиан спустился вниз, чтобы выпить воды, бабушка отвлеклась от возни с тестом для пирога и сказала: — Там тебе записку принесли. Я на комоде оставила. Сердце подпрыгнуло. И зашаталось, как пьяница, когда Джулиан развернул сложенный два раза листочек. Давай встретимся. Я скучаю! Надеюсь, ты на меня не сердишься… Потому что если сердишься, то ты дурак… Уже как полвека назад изобрели телефонную связь, но Ритта — чудачка, которой легче написать и заплатить разносчику писем, чем дойти до ближайшей будки и набрать восемь цифр. Но сейчас Джулиан улыбался, разглядывая крупный, кудрявый почерк подруги. Они встретились следующим днём на площадке с качелями. Глаза у Ритты светились, словно на дно колодца уронили несколько крошечных звёзд. На скулах растекался непривычный румянец. Джулиан пожалел, что не взял с собой фотокамеру. Свободная качель приветственно хрипнула и заклокотала звеньями цепи, когда Джулиан уселся рядом. — Как твои дела? — спросила Ритта. И голос её ну слишком весело звучал. Словно она две чашки чая за раз выпила. С вишней? Воздух вокруг пах спелой вишней. С каких пор она пользуется духами? — Неплохо, — Зиновский пожал плечами, приглядываясь к Бехтет. — А твои? Ты выглядишь очень довольной. Догадка с самого начала царапала мозг. Уродливая и жуткая догадка. — Я призналась… Джу, я смогла! Она смотрела на него. Восторженная, красивая и… Будто поглупевшая. — Кому? — на всякий случай уточнил Джулиан, отталкиваясь от земли. Качель пронзительно запела. Он прекрасно знал «кому», просто надеялся, что за эти три дня Ритта успела влюбиться в кого-нибудь другого. Раздалось возмущённое фырканье. — Энди, конечно! Замечательно. Настроение начало портиться, как вымокший хлеб. — А-аа… Сиропу. — Хватит называть его Сиропом. Он Са́йроп. — И что же Сайроп тебе ответил? Сказал, что это взаимно? Поэтому ты светишься? Ветер захлопал крыльями в очередной раз, стоило качели взмыть в воздух. Безжалостный, пахнущий специями и дымом, ветер. — Ну… В общем-то да. Мы теперь встречаемся. Цепь укоризненно зацокала. Джулиан так резко остановил качель, что деревяшка ударилась о чугунный столбик. Звон пролетел по двору, спугнув галок рассевшихся на козырьке чужого дома. — Чего-чего? Ритта тоже перестала раскачиваться. Выглядела она ужасно серьёзной. И даже некоторая гордость обнажилась в её ответе: — Мы встречаемся. — Что… Ты с ума сошла?! — Джулиан вскочил, во все глаза уставившись на подругу. — А этот Сироп! Его ничего не смущает? Ритта отвела взгляд в сторону. На пенистые облака, стремительно убегавшие от злого ветра. — Зависть разрушительное чувство. — Зависть? Ритта смерила его надменным взглядом, какой обычно использовала в школе, отпугивая от себя всех нормальных людей. Кроме Джулиана. На него взгляд не действовал, ведь он смотрел на Ритту через объектив. — Очевидно, что ты завидуешь. — О да, я просто мечтаю о лобызаниях с извращенцем, который старше меня на десять осеней. Ритта поднялась. — Не говори так. Энди — не извращенец. — Тебе шестнадцать. — Почти семнадцать! И вообще я выгляжу и веду себя старше. Ну да, ну да. Кто ей такое вбил в голову? Джулиан спрятал руки в карманы куртки и горько усмехнулся. — Это тебе твой Энди сказал? И к противному удивлению, Ритта ничего не ответила. Она опустила взгляд и принялась соскребать кусочки жёлтой краски, которая покрывала когда-то столбики качелей. Тогда Джулиан выдал: — Это ненормально. Вот и всё. Ритта вдруг улыбнулась. А Джулиан мгновенно ощутил стыд за свои импульсивные выходки. Разорался, как речной гусь. — Меня никогда не тянуло к нормальному. С того дня их крепкая, многолетняя дружба, будто хрупкий шалаш под диким ветром, — грозила вот-вот разрушиться.

*

А потом ветер стих. Наступила короткая передышка перед сезоном дождей. С Риттой они почти не виделись. Особенно после того, как она умудрилась на одну из встреч притащить своего ненаглядного. Энди не выглядел как влюблённый. То есть… У него явно ничего внутри не лопалось. Это злило. И Сироп злил. И слепота Ритты бесила. Джулиан поэтому проводил время на чердаке, слушая стащенное из сарая радио и впервые пробуя шипсидский табак. Голоса из радио пугали больше, чем когда-то пугали бабушкины сказки на ночь про восставших из мёртвых козлят и их месть серому волку. Беспорядки на Нижнем острове переросли в полноценную гражданскую войну. Королева Аникка призывала их президента к объединению. Как всё было бы просто, будь в происходящем вина злых духов. Ведь Ритта, к примеру, и впрямь верила, что её маму убили не какие-то выродки, которым не на что было купить очередную дозу, а пропавшие — так называли тех, в кого вселяется дух. «Правда в том, — думает Джулиан, затягиваясь так сильно, что перед глазами всё становится розовым. — в том, что нет никаких духов и пропавших. Есть просто дерьмо. И люди. И есть люди, которые делают дерьмо». А потом отца отправляют на фронт. Потому что он знает лихонавский, и даже бегло говорит на шипсидском. Вот поэтому его и отправляют. Только непонятно, зачем наряжают как чучело. Бабушка громко сморкается в белую салфетку, а мама пытается сделать вид, что не плачет, часто-часто моргая и смотря на циферблат вокзальных часов. Отцу не идёт дурацкая тёмно-оранжевая форма. Джулиан не обнимает его на прощание, потому что одежда пропахла дурманным дымом, и не хочется слушать нравоучения в такой момент. Папа выглядит смешно и нелепо, постоянно одёргивая козырёк фуражки. Он похож на потерянного маленького мальчика. «А, может, не поедешь?» — хочет спросить Джулиан, наблюдая за тем, как папа целует бабушку Мэду в макушку. Бабушка причитает, шмыгая носом и поправляет дурацкий воротник морковного цвета с белой каёмкой. «Не езжай. Ну его. Мы спрячем тебя на чердаке в бабушкином доме. И вовсе это не стыдно. Я буду носить тебе твои любимые лимонные пирожные, читать дурацкие статьи про музыкантов и смеяться над несмешными анекдотами, которые я слушал уже раз двадцать…» Папа гладит маму по спине. Они долго и пристально смотрят друг другу в глаза, и Джулиан уводит свои в сторону. На вокзале много людей, одетых в оранжевое. И много тех, кто плачет. Глупость какая-то. «Не уезжай!» — хочет крикнуть Джулиан, пожимая отцовскую руку на прощание. Но, разумеется, не делает этого. Вокруг и так слишком много глупого. На следующий день Джулиан состригает свои волосы, которые думал отрастить до лопаток, и красит их дешёвым, ядрёным тоником. Его теперь уже жёлтые волосы торчат во все стороны словно перья, и это дерьмово выглядит. Выглядит дерьмово.

*

Они должны были встретиться в девять у заброшенного причала. С моря вновь дул Нюкхарт. По-настоящему холодный и злой. Джулиан медленно расхаживал между брюхатых камней, рассевшихся на берегу. Останавливался, чтобы оглядеться, высматривая Ритту. Темнело. Словно из-под самой толщи гулкого трясущегося моря поднимался влажный синий туман. Под натиском ветра он быстро распадался на лохматые клочья. Джулиана охватила внезапная тревога. Пальцы нащупали папино письмо в кармане, которое он перечитал так много раз, что выучил наизусть. Здесь очень тёплые ночи и много звёзд. Пообщался с шипсидами по долгу службы. Какой это прекрасный язык. У них в отряде есть парень. Чудесно играет на флейте! Командир говорит, что через месяц нас отправят домой. Скучаю. Надеюсь, у тебя всё хорошо, сынок. твой папа Шорох гальки заставил Джулиана вздрогнуть и вскинуть голову. Но как оказалось, источником шума был он сам. На много-много шагов вперёд простиралась пустота. Впереди таяли жёлтые огни города, но никто не шёл навстречу. Словно оглушённый волнением, Джулиан двинулся дальше, держась полоски берега. Волны шипели, кусая его, и сгребая к воде камни, обнажали бледную песчаную плоть. Джулиан уже был очень далеко от места встречи и подумывал, что надо бы вернуться, но словно заколдованный, продолжал идти вперёд. Что могло задержать Ритту? Неужели это Сайроп… Вдруг он сделал что-то… что-то очень плохое? От дёргающихся в голове мыслей стало совсем тошно. Тёмная груда моря шевелилась и шевелилась, и в воздухе сильно пахло водорослями. Джулиан споткнулся о какой-то особливо незаметный камень. Упал удачно. Ничего даже не порвал. Только ладони исцарапал. Когда Джулиан поднимался, его взгляд выцепил нечто странное лежащее у самой воды. Нечто, что определённо не было живым, но шевелилось. Однообразно и размеренно. В такт морю. «Это из-за воды», — понял Джулиан, всё ещё полусидя на земле. В колено впивался какой-то камешек. Поморщившись, Джулиан выпрямился и сделал шаг в сторону моря. Сердце протестующе затопало внутри. Не подходи Когда он сделал шаг, тени словно расползлись, и непонятное нечто приняло человеческие очертания. Не смотри! Ещё шаг и взгляд уцепился за женские пальцы, которые то скрывались за водой, то вновь показывались. Дальше к своему стыду Джулиан смотреть не стал. Он развернулся и бросился прочь. Голова гудела, и мысли не перебивал даже какой-то чужой, хриплый свист дыхания. Будто это кто-то его преследовал, и тяжело дышал в затылок. Этот жуткий образ заставил обернуться, и ноги снова подвели Джулиана. На этот раз ему удалось вовремя схватиться за один из валунов. Конечно, никто за ним не гнался. Только море рядом шептало: «Она мертва». Кто? Море вздыхало: «Мертва». Кто?! Джулиан продолжил бежать в сторону города, и огни уже лизали тропинку, по которой он нёсся. И сердце говорило: «Ритта. Ритта. Ритта». Её имя превратилось в его сердцебиение. Почему же он думал о Ритте в эту минуту? Может, потому что видел связь между находкой и её неприлично большим опозданием на встречу? Может, было что-то ещё, плескавшееся на самом донышке его памяти… Берег плавно перерос в высокую ленту парапета. Умиротворённый шум города казался таким неправдоподобным, словно его записали на студии и наложили поверх. Нарочно, чтобы никто не слышал сбитого, рваного дыхания Джулиана. Когда он ввалился в телефонную будку, он понял, что его тело трясёт. Мысли путались. Он нажал три зелёных кнопки. Четвёрка, ноль, семь. Внутри пахло почему-то сардинами и жжёными калошами. От этого по пищеводу поползла липкая тошнота. Голос дежурного немного успокоил. Он был спокойным, даже сонным. Джулиан заикнулся несколько раз, но его поняли. Дежурный так и сказал, вешая трубку: «Понял, выезжаем», перед этим попросив подождать поблизости, чтобы облегчить работу следователей. Джулиан снова полез в карманы. В правом лежало папино письмо. А в левом должна была отыскаться мелочь. Он нашёл смятый трамвайный билетик, маленькую заколку (надо будет вернуть Ритте) и один рупий, три… Пять рупий! Затолкав монетки в щель, Джулиан быстро набрал нужный номер. Слушая приглушённые гудки, он прислонился лбом к металлическому ящику. Холод неожиданно помог собраться. Даже трясти перестало. — Алё? — это была её бабушка. Сварливая сумасбродная женщина. — Кто это? — Это Джулиан. — Кто? — Джулиан Зиновски. Друг Ритты. — Ах, друг! — Касадея хрипло рассмеялась. — Много нынче у неё друзей-то. — А Ритта сейчас дома? — Нет. — Нет? — сердце сжалось. — Упёрлась несколько часов назад. А чего это у тебя голос такой придушенный, а? Джулиан повесил трубку. Он вывалился из будки и поплёлся, как слепец, в сторону берега. Ерунда это всё. Совпадение. Совпадение. У копов, конечно, эти мигалки на крыше машины. И лица недовольные. Джулиан повёл их за собой, и словно со стороны слышал собственный голос. — А подруга… Она, наверное, с парнем своим решила потусоваться, — он шмыгнул озябшим носом. И вдруг нахлынула злость. Колючая, согревающая. Наверняка так и есть. Встретила по пути своего ненаглядного Энди и обо всём забыла. Подумаешь какой-то Джулиан! Подумаешь, лучший друг. А, может, она его уже и за друга не держит… Накатила тоска. Холодная и мокрая, совсем как этот ветер, что прямо под кожу грубыми пальцами лез. Джулиан подумал, что найди он этот труп вместе с Риттой, было бы не так страшно. Возможно, они бы даже смогли сделать из этого своего рода приключение. Зловещее, но всё равно захватывающее. Совсем как лет пять назад, когда они пытались понять, куда деваются апельсиновые дольки с красных блюдец. Оказалось, что их таскали птицы. Но сколько было интересного в том их давнем приключении! Он резко застыл, уже заметив издали чёрное пятно на берегу. Оно словно стало лежать дальше от кромки воды. — Вон там, видите? — Джулиан вскинул руку. Один из полицейских бросил окурок прямо на землю и смело зашагал к телу. Другой с меньшей охотой засеменил следом. Джулиану хотелось сбежать. Но забегавшие по трупу пятна холодно-голубого света от фонарика заставили его сделать шаг ближе. Сердце вновь застрекотало: «Иди-иди-иди». В воде змеились растрепанные чёрные волосы. У Ритты тоже они такие, тёмные и длинные. Она частенько собирала их в хвост, а передние короткие пряди убирала с помощью заколок… Рука нырнула в карман, нащупывая одну из таких. Джулиан подступил ещё ближе. Теперь, когда сумрак резали ножи искусственного света, он увидел полы чёрного пальто и знакомый белый свитер, и клетчатый шарф, мокрый, грязный, который поднял концом палки следователь в шляпе. — Это пойдёт в лабораторию, — пробормотал он. Джулиан не хотел признавать очевидного, хотя его тело почти рассыпалось от давившего на плечи ужаса. Это не могла быть Ритта. Она ведь… Со своим Сиропом, не так ли? Следователь без шляпы раскашлялся и предложил оттащить тело подальше от воды. «Тело». Тело. Какое пустое, холодное слово. Джулиан видел синие пальцы. Потом ему стало тошно. Когда мёртвую отволокли, раздался какой-то неприятный глухой звук. И в нос ударило чем-то плесневелым. Полицейский в шляпе снял с пояса рацию и что-то туда забормотал. — Дрозд в гнезде. Повторяю, дрозд в гнезде. Заброшенная пристань. Нет, это не Ритта. Лица мёртвой Джулиан так и не увидел. Следователь, тот что без шляпы, увёл его за собой. Но это, конечно, не могла быть Ритта! Он повторял себе это всю ночь. И жадное дыхание присмиревшего моря каялось, когда выплёвывало волны к берегу: «Жаль!». А бабушка заходила в комнату и причитала: «Что же это творится такое? О, Соарем» Джулиан даже не выдержал и впервые в жизни повысил на неё голос. — Хватит! Перестань повторять одно и тоже! И самое страшное, что Мэда ничего ему не сказала. И даже извинилась шёпотом. И сразу ушла. Лучше бы она накричала на него в ответ и назвала в ответ трусом и сопляком. Джулиан просидел всю ночь, всматриваясь в тёмный навес неба за окном, пока тот не начал выцветать. Когда его расцарапал рассвет, Джулиан понял, что не заснёт больше. Он схватился за учебник по истории, надеясь, что хоть так сможет отвлечься от размашистых кровожадных мыслей, что расселись внутри. И катая полумёртвый взгляд по строчкам, прислушивался к звукам внизу. Вдруг прозвучит бодрая дробь ударов по дверному косяку? Ритта всегда игнорировала звонок… В первой половине утра пришёл тот самый следователь, в той же самой шляпе. При солнечном свете оказалось, что у него нет бровей, отчего его холодные голубые глаза выглядели жутко. — Просто формальность, — объяснял он встревоженной Мэде, пока Джулиан надевал свою куртку. — Надо парочку вопросов задать. Вот только вопросами в тёплом, нагоняющем сонливость кабинете, дело не ограничилось. — Опознать сможешь? — А… Кого? — Ах, проклятье! Я ведь даже не сказал, — под шляпой у следователя оказалась лысина. Он почесал её и затем поднялся из-за стола. А внутренности Джулиана туго переплелись между собой. Следователь повернулся к нему спиной. — Чаю? Джулиан ничего не ответил, но вскоре перед ним стояла чашка, наполненная красновато-коричневым напитком. — На теле, которое ты вчера нашёл, кое-что обнаружили. Пропуск в танцевальную студию, — с этими словами следователь положил на стол пластиковую прямоугольную карточку. — Мы пробили номер и выяснили… Джулиан сидел, не шелохнувшись. Удивительно, но он был способен слушать. А казалось, пульс давно разбил его перепонки вдребезги. — Что он принадлежит Ритте Бехтет. Бац! Тишина растеклась как пролитое оливковое масло. Даже стало слышно, как начался дождь на улице. За стенкой кто-то бубнил. Трещала пишущая машинка. — Опознать сможешь? Мы пока никого из родных найти не смогли. — Хорошо. Давайте. Собственный голос стал чужим. Тусклым и до невозможности бледным. В покойницкой от холода даже стены блестели. Изо рта вырывались клубы пара. Джулиана замутило, когда он подумал, за сколькими такими дверьми, мимо которых они проходили, лежат трупы. Могла ли Ритта стать трупом? Она была накрыта белой простыней. Когда ту одёрнули, сердце затопила отвратительная радость: это не она! Как это опухшее и какое-то серое с налётом синевы лицо может принадлежать Ритте? — Ну? — ладонь следователя сжала плечо. Джулиан присмотрелся внимательнее, хотя вовсе этого не хотел. Ему хотелось убежать. Залезть в горячую ванную и смыть с себя этот запах протухшей тины и испорченного молока. Но он присмотрелся. Конечно, он узнал эту горбинку… Даже два часа, проведённые под водой, не смогли вымыть тех отличий, за которые взгляд теперь цеплялся. Шрам на ключице… Его тоже морская вода не смогла украсть. Джулиан помнил, как она его получила. Танцевала, взобравшись на перила балкона и рухнула вниз. Повезло тогда, что ничего не сломала. Повезло… Джулиана затошнило. Он повернулся к следователю и просипел: — Это она. Вот и всё. Что-то сочувственное от следователя, потом тесная туалетная кабинка и горечь желчи, скрипящая на зубах. Джулиан не помнил, как выбрался на улицу. Улетающий обратно за моря Нюкхарт пах гнилью. Джулиан спрятал руки в карманы. Его ладонь что-то укололо. Заколка. «Надо вернуть Ритте», — на автомате напомнил себе Джулиан. Ритте — сердце запнулось. Запнулось и искалеченно повалилось навзничь. Ритта превратилась в холодный воняющий труп… Ритта ли это теперь? — Это она. Лжец. Конечно, это не она. Это то, что когда-то было Риттой. Той самой, что часами заставляла заценивать Джулиана её новый танец. Той самой, что слушала, наклонив голову, нудную ерунду, которой был напичкан мозг Джулиана. Той самой, что улыбалась ему в объектив. Той самой, что много-много-много лет назад протянула выпачканную в земле ладонь и предложила свою дружбу. Совсем недавно в сердце Ритты лежала птица первой любви. И что не так поэтично, но сердце это билось, билось, билось. Совсем недавно Ритта положила в карманы пальто подобранные с берега камни и пошла в воду. Совсем недавно Джулиан ещё мог вернуть ей эту треклятую заколку, а теперь… Теперь он цепляет её на волосы трупу. Касается холодной и почему-то всё ещё будто мокрой руки и отходит в самый конец траурной церемонии. Гудит жёлтый колокол. Висок жжёт сбежавшая горькая-обжигающая-ядовитая мысль. Ритта мертва. И судя по тому, как почернели её губы — это не притворство. Её больше нет. Колокол смолкает. Тело отправляют в красную пасть печи. Джулиан отворачивается. Как же всё это неправильно и глупо. Омерзительно. Тишину режет короткий истошный крик. Сердце ныряет в пропасть и Джулиан резко разворачивается обратно… — Что вы… Что вы натворили?! На него все смотрят ничего не понимая. Мама пытается вывести его на улицу, но Джулиан вырывается. — Он ведь кричала! Ну почему никто не двигается? Почему?! Все стоят и смотрят на него, как на попавшую под колёса птицу. С жалостью и брезгливым страхом. — Никто не кричал, — спокойно говорит служитель крематория. — Вы, наверное, спутали это с лязгом дверцы. Разве это так? Может, его пытаются обмануть. Скрыть правду… Вон как у них всех глаза блестят. И губы скорбно сложены, но до того это рисованная скорбь, что того гляди начнут ухмыляться. — Никто не кричал, — вторит мама и кладёт ладонь застывшему Джулиану на плечо. — Ты просто очень устал. Устал. Или начал сходить с ума. Касадея рассыпает прах над морем, пока птицы безрадостно орошают высоту своими криками. — Это дух её забрал, — тихо говорит старуха. Её безумные чёрные глаза смотрят вникуда. Джулиан ничего этого не слышит. Его оглушил ветер. И язык бессилен: ни слова не вымолвить. Наверное, птицы... Птицы отобрали голос. А потом тишину нарушает тихий шелест чужого голоса: — Джулиан... Он резко оборачивается. Силуэт незнакомца почти сливается с грудой береговых камней. Он далеко. Лица, а уж тем более глаз не разглядеть. Но Джулиан чувствует — это как мелкое крошево песка на коже — незнакомец смотрит на него. И в голове вспыхивает острое понимание: это убийца. Ветер со всей силой обрушивается на берег. Ветер смеётся.