А у нас на селе…

Как-то по дороге с Сорочинской ярмарки ехал на арбе бывший запорожец Савватьич со своим кумом Ионычем. Девять лет уж они не видались с тех пор как Савватьич, будучи вольным козаком, уехал в другое село из Диканьки, где они прежде жили соседями. Сёла их были не столь далеко друг от друга, но никто из них отчего-то не догадывался поехать в гости. И вот, когда же вышел случай повидаться, Савватьич согласился довезти Ионыча до дому, – по счастью ему было в ту же сторону. Кобыла шла медленно, шуршало сено на арбе, побрякивали в нём купленные на ярмарке горшки. Пока Савватьич правил, Ионыч старался напялить на голову новую вяляную шляпу, которая была ему мала и лезла только на затылок. — Вот ведь шельма! — ругался он вполголоса. — Как думаешь, кум, можно будет растянуть, а? Савватьич скосил на него большие навыкате глаза. — Да на кой же чёрт ты купил, коль она разве шо меньшому твоему впору будет? Ионыч поглядел ещё раз на шляпу, плюнул разочарованно и снова нахлобучил её на затылок. Помотал головой – проверить: не спадёт ли. — Да я шо знаю, зачем купил? Увидал да и всё тут. А то в старой моей и на людях-то показаться срамно. А шо, крепко сидит, можно и так. — Ты расскажи лучше, кум, как там в Диканьке? Шутка ли – девять годов я её не видал. — А шо в Диканьке? После того, как уехал ты, годка два аль полтора ничего не случалось. А потом, веришь ли, кум, — Ионыч заговорил тише, наклонившись к уху Савватьича, — объявился не пойми откуда душегуб. Являлся всадником чёрным, девок резал едва ль не каждую неделю! — Да шо ты говоришь? — Да! Сходу все поняли, шо он – нечистая сила. Двенадцать девок зарезал и кровь ихнюю выпил! — Свят, свят, свят!.. — Савватьич обмахнул себя крестным знамением. — И шо же дальше? — А оказалось, шо всадник этот – графская жинка! Чистая ведьма, двести годов жила на свете! Убили её. — Кто убил? — Да чёрт знает. А, что старое вспоминать… Просёлочную дорогу переходил пастух, погоняя тростиной стадо бурых коров. Савватьич остановил кобылу и стал набивать табаком люльку. Набив, закурил, глубоко затянулся. — Ну, — сказал он, выдыхая комочек дыма, — это ладно. А шо после было? Как таперечя живёте? — Да живём помаленечку. — Послушай, кум, а помнишь, приехали тогда же, девять годов назад, из Петербурга лекарь с дочкой? Ох и странная дочка… Живы ль они, здоровы? Ионыч кашлянул от горького дыма – сам он табак только нюхал. — Елена-то Леопольдовна здоровая, а вот батька её давно уж помер. Аккрурат в тот год, когда душегуб объявился. — Ох ты!.. Царство небесное, добрый был человек. Хоть и погнали они меня тогда со сватами… — А расскажи, кум, как дело-то было? Слыхал я от баб, а толком не ведаю. Пастух провёл всех коров на ту сторону дороги. Кобыла тронулась с места, скрипнули колёса арбы. — Кто ж не слыхал! — проворчал Савватьич. — Всё село галдело, со двора нельзя было выйти – каждый пальцем тычет! Он стегнул нагайкой кобылу, и арба качнулась. Ионыч схватился за начавшую сползать шляпу и крепче натянул на затылок. — А всё-таки, кум, как же всё было? — осторожно спросил он. — Да как, как… Подходит, значит, раз ко мне Митрий, старшой мой, говорит: «Батя, жени! Не могу боле. Вижу дочку лекарскую – сердце так и застукает, ноги не несут». Я – его отговаривать: «Ты, говорю, парень видный, любая за тебя пойдёт, а об этой и думать забудь, неспроста она в портках ходит, ой, неспроста!» А он знай своё мелет, жени да жени! А тут ещё как на грех локоть я настудил, ну и пошёл к ней. Заодно, думаю, и разгляжу получше. Прихожу, она мне начинает локоть чем-то примачивать, а я разглядываю. Раньше вблизи не видал, а тут – ведь чистое дело красавица! На селе у нас отродясь такой девки не видал. Всё при ней, и с лица ничего себе, и глаза тоже, как самоцветы глаза, а руки-то как сахар белые! Ну и решил в самом деле попробовать. Пришли со свахой, сели с отцом её, она сама поодаль. Начал я, как водится, издалека, а они оба и не понимают ничерта. Ну и сказали напрямик, мол, отдайте за моего Митрия вашу дочку. Отец как воды в рот набрал, только моргает, а дочка как напустилась, как заголосила, такими словами нас обложила, вон погнала. И это у всего села-то на глазах!.. Ох и набрались же мы позору, вот и уехали. — Да-а… — протянул Ионыч. — Не про Митрину честь невеста, гордая. — Но-но, кум, гляди, поругаемся, — Савватьич погрозил нагайкой. — Я ему ещё почище девку найду. Подумаешь, какая краля! — Да уж конечно. — А шо с нею теперь? В девках поди засиделась? — Да не. Сразу после того, как ведьму-то убили, замуж вышла. — За кого? Ионыч захихикал, щуря маленькие глазки, замотал головой. — Ой, не угадаешь! — Да говори же, чёрт тебя возьми! — Да за полицмейстера нашего, за Александра Христофоровича. — Брешешь! — Ей-богу, вот те крест. — Постой, как же она за него вышла? Он же из немцев! — Так и она из немцев. А ещё говорили, будто мать её из жидов. Да только то ж по рождению, а по вере оба они христиане. Я своими глазами видал, как они из церкви выходили. — Они ж друг друга на дух не переносили! — Зла любовь, куманёк, и такое бывает. — Всё одно не верю. Стар он для неё, едва ль не в отцы годится. — Не скажи, — Ионыч снова захихикал. — Чего это? — Да, видать, не дюже стар, коли она ему двоих родила. — Ну?! — Точно. Говорили, шо и в третий раз понесла, да только разрешилась как-то неудачно – померло дитё. Оба кума перекрестились молча. Ионыч вздохнул и продолжил: — Недавно было, на Яблочный Спас. Повитуха наша, Дана, – ну, ты помнишь, Мавры Степановны дочка, – уж не знаю, правда аль нет, но вроде как сама сказывала кому-то, шо боле детей-то Елена Леопольдовна не народит. — А шо так? — Да Бог знает. — А Дана сама-то всё в девках? — Да вышла за какого-то длинного, имени не помню. За разговорами время пошло быстрее. День клонился к вечеру, но солнце ещё висело над деревьями. Кончалась дорога, уже появились рассыпанные по равнине хаты, вдалеке поле и старая мельница у реки. Савватьич, надеясь, что местные за девять лет успели позабыть позорную историю со сватовством, поехал по улицам, пестрящим людьми. И правда — никто на него не оборачивался, не показывал пальцем и не окликал. — Забыли меня тута, кум. Куда править-то? — Стало быть забыли. Правь дале, всё прямо. — А Елена-то Леопольдовна, небось, подурнела замужем-то? Не такая уж красавица, али как? — Шо ты, кум, тьфу, тьфу! — Ионыч стукнул по борту арбы. — И глаза, и руки, как ты говорил, всё такое же, и лицо только румяней стало. А ну-ка гляди, вот и она сама! Гляди, гляди, вон – показываю. Ионыч вытянул ладонь в сторону, где улица сворачивала вправо. Савватьич глянул и увидел, как из калитки вышла женщина, держа за руки маленьких мальчика и девочку. Он готов был побожиться, – не знай он, что это баба, принял бы её за девку с малыми братом и сестрёнкой. — Сколько ж ей годов, куманёк? — спросил Савватьич, с открытым ртом разглядывая женщину. Ионыч прищурился, вспоминая. — Кажись, двадцать девятую весну перешагнула. Сынку её четыре годка, а дочушке только два намедни исполнилось. — Вот так да!.. Женщина была невысокая и стройная, полная в меру, как бывают полны здоровые живущие в деревне девушки. На ней была вышитая белая рубашка с закатанными рукавами и расстёгнутым от жары воротом, серые высоко посаженные штаны, заправленные в блестящие полусапожки. Светлые волосы, некрепко собранные в косу белой лентой, пушились и выбивались. Дети, похожие как две капли, стояли рядом, подняв головы, и слушали, что она говорила. Старший поминутно встряхивал головой, оправляя лезущие в глаза золотистые кудрявые волосы. Он держал за руку сестру, такую же кудрявую, с тонкой косичкой девочку в синем платьице. До Савватьича с ветром донёсся их разговор: — …всё запомнил, что я велела? — Всё, мамо, — отвечал мальчик, кивнув. — Тогда ступайте, да засветло чтоб были дома. За Катериной гляди, далеко от себя не отпускай. — Ладно! — крикнул он уже когда они пошли по дороге в сторону поля. Женщина, глядя им вслед, вынула из кармана белый платок и промокнула свою шею и лоб; девическое лицо и уши её зарумянились от жары. Потом она откинула косу за плечи и ушла на двор, скрипнув калиткой. — Ребят своих за травками в поле послала, — сказал Ионыч. — Ой, хороша!… — Ну а я шо говорил? Ну, куманёк, зайдёшь что ли? — Не-не, — Савватьич замахал рукой. — Мне до дому надо, а то жинка осердится. — Ничего, посидишь маленько. Стой, приехали! — Ионыч слез с арбы и подошёл к плетню. — Ты ж не был у меня в новой хате! Савватьич глянул – за плетнём стоял сруб из свежих брёвен с четырьмя окнами в блёклых наличниках. На дворе щипала траву привязанная коза. Рядом баба в пестрядинном платке колотила бельё. — Ай, чёрт с тобой! Зайду. Он соскочил с арбы и повёл под вожжи кобылу. Жена Ионыча оставила бельё, вытерла о юбку руки и отворила ворота. Она же провела их в дом, где пахло свежим хлебом и мёдом.