Сгнивший вкус

— Гоку… пожалуйста. Тело перед Укуном податливое. Лю Эр дрожит под подушечками пальцев — кожа прогинается розовыми лепестками следов, как тонкий слой персика. Сунь Укун шумно сглатывает — литого золота взгляд расходится и смыкается на сведённом судорогой прелюдного удовольствия лице. На маслянистых губах — покрасневших бликами ненасытных поцелуев. Его Лю Эр выглядит, как Укун и мечтать не смел — в позорно-собственнических желаниях. Совсем не достойных их обоих — потому горячее — жаром сползается от груди между ног. Лю Эр чувствительный, ещё незрелый — от того слаще — языком сгрести вкус кожи под шеей, прокусить до первых чуть заалевших пятен и проникнуть пальцами, едва ощутимо дразня основанье хвоста. Лю Эр его сочный плод — дурманящий цветущим запахом соков. О котором Укун желать не смел — который медленно раскрывал, доставая до мякоти, обнажая. Лю Эр лишь его. Теперь весь — без остатка. — Я вхожу. То был их первый раз. За окном вились-разлетались цвета банановых деревьев, персиков и слив, проникая с прохладой через окно — коснуться кожи — поддразнить. Дом топился в смешанных феромонах ароматов. Холод сходил жаром языка — прикосновением влажным-долгим к линии сосков. Взгляд Укуна сосредоточенный — срывающий крышу и голос хрипло млел в грудь под скрипучий стон кровати. Лю Эр терялся — в сознании, ощущениях, в требовательности — и вновь собирался в поцелуях Укуна — горячо щекочущих язык, отдающий по груди вниз. Сунь Укун проникал нестерпимо — выносливостью, что сменялась терзающими часами его безграничного голода. От мучительно медленного переходя в несдержанное скорое, когда охрипший голос мешался со скуляще-мурчащим и хвост обвивался об тело. — Я больше… не… могу. Укун. Гоку! Три уха обдавало клыками. Укун вгрызался-обжигал и языком проходился по кромке. Лю Эр мог уловить всё — но тело над ним размывалось, потолок сходился искрами белого-чёрного. И хвост Укуна обхватывал играючи, стягивался вокруг члена — пачкался в семени. — Назови моё полное имя, — смесь приказного и ласкового — что бросало из холода в жар нуждающееся тело. Лю Эр — всхлипы-хныканье в ответ. Глаза Укуна растекались соблазняющим золотом, его губы бесконечно шептали и переполненное тело требовало этого всего ещё и ещё. — Сунь Укун, прошу… мой король. Сдержанное желание Укуна переходило в животное. Терзало-изнывалось внутри изнеженного Лю Эра. Он брал, что присвоил, больше не сдерживаясь — клеймя внутри и снаружи — до разлетающихся искр слёз. До пелены, что заканчивала всё над натерпевшимся телом. Когда Укун наполнял, не прекращая двигаться, проникая последними толчками по особенно чувствительному и собирал всхлипы с губ. — Хороший мальчик. Лю Эр любил это, любил его. Макак ненавидит. Вспоминать каждый раз, когда руки Укуна спускались ниже, гладили выше и по спине, а голос — сладкий-налитый — шептал в уши. «Тебе нравится?» «Всё хорошо». «Ты большой молодец». «Взгляни на себя». Макак смотрит — на зеркальное отражение шрамов — рубцы запечённой годами столетий крови. Почти каждый из них оставил Укун. Макак больше не был таким, как любил он — нетронутым оттенком пепельной кожи и следы чуть аметистовых укусов-поцелуев поверх, как знак того, кому принадлежал и любил. В руках Укуна этот плод сгнил, покрывшись перегноями плесени. — Совсем не так красиво, да, мой король? Макак пальцами зарывается в слои потемневшего — грязного — меха, будто желая содрать с магией — с кожи. Обнажить уродливое-надкушенное, что от него осталось. Зеркало молчаливо-болезненным свистом трескается под рукой. И струи свежей крови хлестают из раны. В откинутом осколке — кривой шрам и лицо в потемневшем обруче теней. Лучше бы Укун лишил его зрения. Руки тянутся по груди — замирают на росписях ключиц и небрежно-мягко царапают когтями. Губы ложатся на шрам глаза. — Хороший мальчик. Когда Макак открывает глаза всё пропадает — жаром, выпорхнувшим из окна. Позорной болью, что стягивает от груди вниз. Фантомом запаха персика. Макак стирает пятна окровавленной ладони об шерсть и уходит. Теперь он лишь высохший плод сливы. Ни больше ни меньше.