Моё море

С моего балкона видно Кавказ. Те самые заснеженные пики, что холодят своим оттенком знойный город на туристической открытке. Я перебрался сюда, как только в моих карманах завелись первые деньги. Родной город хоть и по-прежнему мною любим, но пребывание там чертовски угнетает. Да и ко всему прочему, мне, как художнику, нужны пейзажи. Моя натурщица сама природа. Она здесь главная ценность. Нет ни нефти, ни залежей сланцев (разве что на пляже), но есть красота — единственный ресурс маленького, но очень гордого государства. Выходя на балкон, я всегда кручу головой так, будто собираюсь переходить дорогу — сначала налево, потом направо. С одной стороны бездонная синь моря и белоснежная пена у прибоя, с другой — буйная зелень, древние постройки, и где-то совсем далеко вершины гор. Всегда захватывает дух, когда подумаю, сколько же нужно времени чтобы достичь даже самой ближней из них. А в моём городе из окна было видно соседний дом и дорогу, ведущую в не самое светлое будущее. Впрочем, этот город теперь тоже мой. Мой любовник. Я просыпаюсь каждый день с ним, осматриваю все владения со своей «обзорной площадки». А перед сном спускаюсь к морю, чтобы посидеть с ним, пока линия горизонта не станет совсем неразличимой из-за темноты. Если город мой любовник, то море — мой фетиш. Будни, как правило, ограничивались мольбертом и прогулками по окрестностям для поиска вдохновения. Но иногда в местном театре давали что-то интересное. О гастролях я всегда узнавал от тёти Нины, чудесной женщины, у которой я снимал половину не менее чудесного дома. Тётя Нина, как истинная леди, не посещала спектакли в одиночку, я был её спутником для таких мероприятий. Пришлось даже прикупить приличной одежды, потому что сама она старалась выглядеть безупречно даже когда мыла окна, что уж говорить о подобных вечерах. И там я увидел его. Даже не помню что был за спектакль, кажется, что-то испанское. В памяти не осталось ничего: ни одежды, в которой он был, ни единого слова, что он сказал. Но я отлично запомнил движения. У него какая-то особенная энергетика... или аура. Я не силен во всей этой эзотерической чуши, но что-то в нём было. В очередной раз я пожалел, что не взял с собой блокнот и карандаш. Но на удивление, вернувшись домой, я нарисовал его точно таким, каким увидел. А ведь раньше я не писал портреты вообще. Чудеса да и только. Это был «Дон Жуан». Да, я пошел на спектакль второй раз. Просто чтобы подарить цветы, в которые наивно сунул записку. Ничего криминального, только: «хочу написать ваш портрет» и адрес. Честно говоря, я ни на что не надеялся. Но взглянув прямо в его глаза, я понял что он придёт. А ещё понял, для чего мне масло цвета церулеум. Море и небо я пишу кобальтом, смешивая с другими оттенками, а церулеум обычно пылится без дела. Видимо, всю жизнь я берёг этот цвет для его глаз.

°°°

Теплый оранжевый свет заливал весь балкон и пробирался в комнату. Я курил и ждал. Здесь вообще все курят, а сигареты стоят в разы дешевле. Видимо индустриализация настолько сильно оставила след у человечества, что нам просто необходимо портить свои лёгкие дымом даже в таких местах, куда промышленность не добралась. Наша улица находится на небольшом холме, поэтому я беззастенчиво любуюсь актёром, который всматривается в вывески домов, вероятно, ища нужный. То есть мой. Мой дом и есть нужный. Глупая мелочь, а приятно. Наконец за калиткой, увитой лианами, показался его силуэт и послышалось тёплое: «Привет». Будущую картину я представлял себе уже до мелочей, поэтому подготовил задний план заранее. Я протёр от вековой пыли стол из тёмного дерева, вынес его на улицу, чтобы на фоне был куст лавра и вид на город. На столе разложил фрукты, которые невозможно не хотеть съесть. Конечно, ведь всё утро я выбирал самые красивые гроздья винограда, самые спелые мандарины, обязательно с хвостиками, и самые сочные яркие гранаты. Натурщика я усадил за стол и без всяких прелюдий начал раскидывать цветовые пятна по холсту. Солнце грозилось бесцеремонно уйти за горизонт, поэтому времени было немного. По ходу рисования, мы перекидывались ни к чему не обязывающими, трафаретными фразами. Поговорить на более глубокие темы не удалось — я был слишком занят, а он так прекрасен, особенно в лучах заката. Хотелось как можно быстрее запечатлеть его красоту. Зато я хотя бы узнал его имя. Арсений. Неудивительно, такого человека должны звать как-то изящно. К наступлению сумерек был готов достойный подмалёвок, напоминавший уже готовую картину. Оставалось доработать мелкие детали и расставить блики. Такое положение дел обязывало нас к ещё одной встрече, что меня не могло не радовать. Я, как глуповатая поклонница, был в восторге от каждой минуты, проведённой с ним. Поэтому и пошёл его провожать. Хотя надо сказать, это имело и рациональное зерно — я всё же знал город лучше него, а сам он мог заблудиться, тем более ночью. Разговоры завели нас на набережную. Оказалось, Арсений с его дурацким и одновременно великолепным ремеслом уже давно не был на море, да и вообще не отдыхал. После заката, обычно, вода теплее всего. Море под лучами солнца долго нагревается, но так же долго отдаёт тепло после его захода. Сняв лишнюю одежду, Арсений беззастенчиво полез купаться. Сам я давно не заходил в воду, несмотря на то, что сидел здесь на песке каждый вечер. Видимо, когда долгое время живёшь у моря, вся прелесть плавания испаряется. Именно по этой же причине я не верю в отношения — каким бы прекрасным не был человек, по прошествии лет ты перестаёшь восхищаться им. Как можно любить кого-то, к кому относишься, как к обычному человеку? Если допустить мысль о том, что у нас с Арсением могут сложиться какие-то отношения, что конечно, несбыточно, то не думаю, что через год я буду очарован им так же, как сегодня. А сейчас он схватил меня за руку и тащит в море. Разве не прелесть? Достаточно интимный жест. Вот живёшь, никого не трогаешь, и однажды в твою жизнь врывается какой-то актёр, без предупреждения рушит все тактильные барьеры и утягивает тебя за собой в пучину. Я успел сдёрнуть с себя футболку, когда он, шлепая по морской глади, поднял брызги, окатывая меня солёной водой. К счастью, у меня длинные ноги, и я быстро добрался до него, чтобы отомстить. Мы просто плескали друг в друга морской водой, радостно повизгивая и хохоча. Солёные брызги попадали в глаза, в нос, но это не было чем-то раздражающим. Я понял, что в эту минуту счастлив, как никогда. И как только я задумался о том, счастлив ли Арсений, он положил свои руки мне на плечи и приблизился к моему лицу. Его губы солёные-солёные нежно коснулись моих губ. Можно было захлебнуться, но не в море, а в этих чувствах. Я обнял его обеими руками и прижал к себе. Поцелуй был тягучим и долгим, как будто если мы отлипнем друг от друга, будет так же больно, как оторваться от металла на морозе. Он отстранился и посмотрел в мои глаза, освещаемые только луной и тем светом, что исходил от него самого. Наверное, этот свет видел лишь я. Мне вообще кажется, что я вижу Арсения иначе, не как остальные. А может быть именно так люди видят любовь. Он заботливо убрал с моего лба мокрые волосы, которые лезли в глаза, и окунулся с головой в воду, поправляя свою прическу. Я бы провёл всю ночь и всю жизнь, стоя по плечи в море и обнимая Арсения. Но у нас не было всей жизни. Нам вообще досталось очень мало времени — послезавтра он должен уехать. Я проводил его до гостиницы и пошёл домой спать, чтобы с утра пораньше забрать его и показать город.

°°°

Мой блокнот наполнился зарисовками Арсения. Статный силуэт, лицо в профиль, изящные руки с печаткой на безымянном пальце. Он напоминал античную статую. Если бы я умел, изваял бы скульптуру по его образу. Пока он рассказывал что-то, я быстренько черкал карандашом его вьющиеся волосы и точёный нос, а когда он замечал, что я его рисую, смущённо улыбался. Я захотел показать Арсению замок одного из царей то ли десятого, то ли девятого века. Точнее, то, что от него осталось — руины древней крепости. Оттуда открывается потрясающий вид на окрестности города и море. Конечно, правители не станут строить свои резиденции чёрт знает где. Теперь здесь спокойно гуляют коровы, а путешественники даже и не знают о таком месте. Поэтому я нескромно считаю себя хозяином этих развалин. Ну и крупный рогатый скот вполне может так себя считать. У животных вообще нет границ, им в этом плане проще. Из-за невысоких почерневших стен, мощённых булыжником, никто не подглядывал за нашей любовью. Даже любопытные коровы понимающе старались нам не мешать. А я пытался впитать в себя как можно больше поцелуев, я держал его за руку и чувствовал его сердце. Он отстранился и заглянул в мои глаза. Арсений смотрел на меня, как еврей на землю обетованную. Не знаю, что он там думал в своей голове, но чувствовал, кажется, то же, что и я. А у меня, как будто душу сжимали в тиски, я не хотел его отпускать. Но понимал, что если кто-то из нас поступится своим делом ради этих иллюзорных отношений, это будет огромная нечестность. Он не останется здесь, я не уеду с ним, и всё, что остаётся — прожить вместе этот день, чтобы были хотя бы воспоминания.

°°°

— Возьми его себе. На память. — сказал я, не отводя глаз от портрета. — Я себя вижу каждый день, правда не таким, каким меня увидел ты... Думал, ты оставишь его себе. — Ну вот знай, что для меня ты такой. — я указал глазами на картину и вздохнул. Я и правда не видел разницы — он что на холсте, что в жизни идеальный. — Возьми. Я не могу тебе дать ничего, поэтому возьми хотя бы портрет, может, будешь вспоминать потом. — Буду. — прошептал он и обнял меня. Я приподнял его, прошёл пару шагов до кровати и аккуратно положил на неубранную постель. На нём была лёгкая льняная рубашка, которую я начал медленно снимать и целовать его тело вслед за каждой расстёгнутой пуговицей. Он потянул меня за воротник к себе для поцелуя и снял мешающуюся одежду. Губами я изучал его лицо: уголок рта, щёки, самый красивый в мире нос, веки. Плотный ряд ресничек скрывал небесно-голубые глаза, к которым я успел привыкнуть и даже привязаться. Я перешёл на шею и заметил мурашки, разбежавшиеся по его коже. Все эти маленькие детали делали его таким человечным и родным. Когда ты только влюбляешься в человека, он кажется чем-то далёким, недосягаемым, безупречным, но когда он открывается тебе, то становится близким, своим. С шрамиком на животе, морщинками у глаз и нелепым, но самым милым смехом. Именно в этот момент ты понимаешь, что любишь. Руки Арсения потянулись к моим брюкам и начали расстёгивать ремень. Я укусил его за ушко за такую инициативу, но в целом, был не против, поэтому стянул с него штаны вместе с бельём. Он обнял меня, заставляя лечь на него, буквально впечататься, и закинул ноги мне на поясницу. Я протиснул руку между наших тел и пару раз провёл по полувозбуждённому члену, затем опустился ниже и, надавливая, обвёл колечко мышц. Его грудная клетка вздымается чаще, я ловлю его тихие вздохи и ввожу два пальца, медленно массируя и растягивая. Арсений тихо постанывает, хватается за мои плечи, тянется поцеловать. В глазах напротив огромные зрачки — чёрные дыры, я наклоняюсь и целую его, добавляю третий палец, входя до основания. Он сам двигает бёдрами навстречу, и я меняю пальцы на член, медленно проникая и параллельно зацеловывая его. Немного ускорившись, я отлипаю от губ Арсения, ловлю его затуманенный довольный взгляд и кладу руку на его член, поглаживая головку. Он жмурится и, вздрогнув, сжимается вокруг меня. Мы оба кончаем, загнанно дыша и устало касаясь друг друга лишь носами. Я уложил Арсения на своё плечо и перебирал его волосы, наблюдая как тюль, раздуваемый ветром, играет с лучами закатного солнца. А Арс, кажется, был уже в полудрёме. Кончик его носа едва-едва касался моей кожи, и я чувствовал тёплое дыхание. Его мерное сопение — самый успокаивающий звук. Я подумал, что жизнь — это всё-таки не те дни, что прошли, а те, что запомнились. И если в ней был человек, чьё сопение делало меня счастливым, то я уже живу не зря. Я накрыл нас двоих одеялом и обнял его покрепче.

°°°

Настенные часы тикали так, будто это не часы, а бомба, которая вот-вот должна взорваться. Может, было бы лучше, если бы всё здесь взлетело на воздух? Через какой-то час Арсений уедет, поэтому мы целовались горячо и страстно. Напоследок. А потом вместе поехали на вокзал и обнимались уже в тамбуре поезда, пока проводник не выгнал меня из вагона. Поезд начал медленное движение, и внутри меня что-то оборвалось, я стоял, как вкопанный, не понимая, что делать, и смотрел, как он уходит вдаль, унося самого дорогого человека навсегда. Когда вагон совсем скрылся из вида, я прижал ладони к глазам, пытаясь сдержать слёзы. После ухода Арсения я почувствовал пустоту. Несправедливо жизнь устроена — мне всегда не хватало именно его и, видимо, всю оставшуюся жизнь теперь будет не хватать. Но на самом деле, я ни о чём не жалею. Я всегда буду ждать.