Мы еще встретимся.

Вероятно, ему не стоило оставлять ее там одну. Художник прекрасно знал этот ее приказной тон и совершенно спокойные, черт ее дери, глаза, которые всем своим видом просили послушаться и убираться прочь, спасти как можно больше жизней за счет нее самой. «Если ты умрешь, Аддамс, клянусь, я достану тебя с того света.» Но не мог же он ослушаться ее. Последний взгляд на свою пассию, на музу и одновременно на убийцу собственного сердца и разума, а затем он кидается к горящим коридорам, срывая свой голос дабы вывести всех. В уме застыл ее образ, и он виделся ему в каждом уголке полу—освещенных пламенем коридоров, где бы кто то мог тихо умирать. Только вот не в ее стиле было умереть тихо. Он знал, что смерть не пугает ее. Нисколько, Уэнсдей Аддамс никогда не боялась смерти, она боялась, что ее кончина будет банальной. Неоригинальной. Как будто она никогда и не являлась обычной смертной, будто бы ее бледное личико всегда было маской, что скрывала за собой ночное божество. Сегодня он убедился в обратном. Сегодня ему удалось увидеть, как под ее одеждой виднеется кровь. Она не бессмертна. И чертовски безрассудна для той, кому все равно суждено умереть раньше своих сверстников. Не погуби ее Крэкстоун — она сама погубит себя. И будет рада. И пока его руки сжимаются в кулаки, собирая всю оставшуюся волю внутри, ее руки отчаянно сжимают рукоятку сабли, что вот вот готова надломиться надвое, оставляя ее без защиты. И пока он откашливается от повалившего с академии дыма, она откашливается от накопившейся в горле крови. И пока его сердце молится за ее жизнь, ее чернильное сердце постепенно перестает биться. *** Отчетливо чувствуется давление, с которым восставший из мертвых прижимает ее к перевернутому с ног на голову столу, как будто предпринимая попытку придушить. В мертвых глазах пилигрима читается удовлетворение от всего, что он делает, как будто своими же руками он задушил дикого зверя, и теперь не может перестать радоваться собственной победе. Она уже готова задохнуться под этим давлением, однако это был бы довольно банальный исход для истории Уэнсдей Аддамс. Хрип слетает с его пересохших губ, и мертвец отступает на пару шагов, освобождая девушку от смертельной хватки. Ей казалось, что вот вот она увидит Смерть с косой где то за углом, однако Судьба дала ей еще минимум полчаса на жизнь. Как благочестиво со стороны той, что занесла ее сюда… Но не в ее стиле упускать однажды утерянный шанс. Холодный осколок лезвия вскоре оказывается в ее ладони, и та с мертвецки холодным взглядом наступает, не видя препятствия даже в отдающем нестерпимой болью плече. Плевать сейчас, какая у нее рана. Ей нужно было убедиться, увидеть своими глазами, что людям больше ничто не угражает. Что она справилась со своей задачей на ура, не подвергнув никого еще большей опасности. Это ведь ее проклятие. Ей с ним и разбираться. «Чтобы победить, Крэкстоун должен быть ранен прямо в его черное сердце» — так ведь говорила Гуди? Что ж, приятель, не сильно то вы отличаетесь. Уэнсдей поступает именно так, как должна была, и воткнув холодную сталь прямо в грудную клетку пилигрима, проворачивая так же, как делал он, наконец отомстив отступает. Мертвец искрится, шипит словно растворяясь в кислоте, а затем все резко потухает. Остается лишь пепел от внезапно ушедшего. — Спасибо, — шепчет она в адрес сирены, у которой в глазах читался не меньший ужас, чем в глазах художника минут пять назад. Сердце кольнуло, и девушка развернулась, готовая уходить. *** Толпа шепчется ровно до того момента, как Аякс подводит к ним свою возлюбленную, крепко держа за руку. В ее глазах немой вопрос, на который ответить может только лишь творец-мученик. В его глазах тот же тихий вопрос, на который не может ответить никто. Хруст. Если бы не Синклер и ее сентиментальность, возможно, девушку бы не сразу заметили. В воротах Невермора появились несколько знакомых до доли фигур, и оборотень рванула первой. Его сердце моментально упало в пятки, придавая сил бежать. Бежать, чтобы убедиться, что все в порядке. Что завтра будет точно такой же день, обычный, как и все до этого, что они смогут поговорить и она в конце концов признается, что была не права и он простит за все ее ошибки. Видя, как блондинка сжимает в объятиях ведьму, Торп вздыхает с облегчением на секунду. Она хотя бы жива. Хотя постойте ка… — Пожар устранен, возвращайтесь. — хрипло проговорила Аддамс, откашливаясь с такой силой, что согнулась пополам. И пока все кинулись осматривать здание, он остался. Неподвижно, словно в землю вкопанный. Ее тяжелый взгляд мягчает, и вторым человеком, которого она обняла за сегодня, становится художник. Он чувствует, как ее бьет дрожь. Видит, как постепенно бледнеют пунцово—вишневые губы и как слабеют ноги, не в силах больше держать ее. Девушка виснет на нем, ища опору и поддержку впервые в своей жизни. Впервые в своей жизни ей так хотелось почувствовать его тепло рядом. — Уэнсдей, тебе нужно в лечебное крыло… — шепчет, поднимая ее на руки. Плевать, как замараются его собственные. Черт, она весит точно словно перышко… — Нет. Нет, не неси меня никуда. — и ее голос тверд и хододен, как всегда. Его глаза обеспокоенно бегают по ее лицу, стараясь найти хотя бы один намек на то, что шанс еще есть. — Но твое плечо.. Юноша никак не уймется, но и не подчиняться ее приказному тону не может. Как будто она наслала на него чары и не разрешает теперь ослушаться любого его слова. — Ксавье, послушай меня. — сухой кашель, от которого плечо отзывается болью. — Послушай, я была неправа тогда. И весь семестр была неправа. — в глазах начинает плыть. — Не смотри на меня так, это больно. — очень больно. — Послушай, это бессмысленно. Я не избегу смерти дважды. — голос становится тише. — Пожалуйста, следи за Энид. И за… — запнулась, вновь закашливаясь. — За Аяксом. Храни их в безопасности. — Я не собираюсь тебя слушать, мы сейчас же пойдем в медицинское крыло… — он ухватил ее хрупкое тело покрепче, чувствуя, как то становится холоднее с каждой секундой. — Пожалуйста, не говори таких вещей сейчас, Уэнсдей. — Мне говорить их тебе, когда буду приходить во снах? — через скрип зубов ей удалось усмехнуться. — Послушай, Ксавье. Я действительно ужасная в плане проявления эмоций, но… Он задержал дыхание, останавливаясь на пути к Невермору, словно сейчас в его жизни настанет переломный момент. — Но мое сердце сейчас бьется только для тебя. — давит она из себя, снова закашливаясь и оставляя на его куртке пару алых пятен. Его руки сжимают ее крепче, а на лице гримаса отчаяния и умирающей надежды. Как хрупко. — Уэнсдей, ты… — Я знаю. Пора, Ксавье. Ее рука ложится ему на щеку, стирая выступающую слезу. Тепло, которое он почувствовал в этот момент не передать обычными словами. Он хватается за ее ладонь, сжимает, что есть силы, будто это поможет продлить ей жизнь. Ее бледные губы тянутся в прощальной, такой нежной улыбке, от которой ему хочется разразиться в рыданиях. Совсем не так он представлял улыбку, предназначенную ему. Совсем не так он представлял, как ее сердце будет биться ради него… — Ты правда оставишь меня? — шепчет, словно надеясь на отрицательный ответ. — Прости. Мы еще встретимся. — в ее глазах окончательно темнеет, и убивая в себе последние силы, Аддамс шепчет вдобавок : — Обещаю. Возможно, если бы он сообразил раньше, хрупкое тело на его руках неказалось бы таким холодным. Возможно, если бы он хоть раз ослушался ее, Уэнсдей Аддамс не говорила таких слов.