Das Frühlingslicht.

Мягкий весенний ветерок тихо шелестел утренними васильками, гнул и прятал под покровом травы пушистый горец. Фридрих, отважно выпятив торс и покачиваясь на пятках, то припадал к двум большим окулярам бинокля, то вновь отстранялся, хмурил чёрные брови и порой выводил бёдра вперёд. Чернильная ручка быстро чертила что-то в блокноте, составляя планы и схемы. Солдат наблюдал. Для начала внимательно, хмуро и вдумчиво, а после, тешась своим высоким положением на верхушке зелёного склона насмешливо, превращая разведку в небольшую игру. Вот он подобрал подбородок повыше, глянул надменно на высокие склоны так, словно они были слугами, упустившими пятна вчерашний пыли на рукаве его пальто, нахмурился ещё гуще, вздохнул театрально с горечью и, дабы точно излить весь трагизм ситуации, очертил тяжёлым взглядом горизонт, пристыдил ему его существование и опустил взгляд так, будто терять совсем уже нечего. На секунду его охватил горький экстаз невыносимой утраты, которую описать ничем нельзя, и в порыве сердечного отчаяния Фридрих вскинул высоко голову и пронзил ненавистным взглядом тёмную даль восточных лесов так, будто за ними скрывалось что-то, что устроило в его мире поистине разрушительную катастрофу. Может даже, пригрозил бы им кулаком, только устал уже, — гнев отнял последние силы. Кажется, больше он не хотел видеть этих деревьев, — они ему опротивели. Опротивела ему и эта дурная забава, а потому он, забыв её тот же час продолжил наблюдения. Сзади, чертыхаясь тем временем и дыша глубоко узкой грудью, поднимался доктор. Фридрих не видел его, — он был один на своей полянке посреди большого, усеяного разного рода зеленью склона, и не желал, по-видимому, признавать существование чего-то выходящего за рамки его и его важной разведки, а потому продолжил своё наблюдение. — Здравствуйте, Фридрих, — начал доктор с лёгкой улыбкой, — пальцы его чересчур уж надёжно сжимали медицинский журнал, — " не ухватиться, не ухватиться..." — Подумал Фридрих, покосившись на папки, после чего сам удивился, почему же позволил себе думать об этом. — Как Вы, держитесь? Врач поправил лохматые пряди влажных, белых волос и улыбнулся виновато, будто извиняясь за то, что посмел потревожить чужое, столь кричащее ему одиночество. Он постоял немного, а затем попытался заполнить паузу, поправляя мятый халат. Это развеселило Фридриха, и он даже пустил гулкий смешок, — до того жалко это выглядело, но учтиво позволил ему оправдаться. Краем глаза заметив, как его коллега пытается уложить непослушные манжеты подумал, что ему, наверное, не стоило бы являться. Будь они, скажем, на демонстрации, врач собственноручно дискредитировал бы себя в глазах прочих, и что хуже, втянул бы и его, - подумать только, Фридриха! – в этот постыднейший маскарад. Фридрих думал насмешливо, как глядят на сцену со злобной жалостью партийцы, которые пришли, чтобы их, очевидно, развлёк хороший, образованый лицедей, — занял бы время тонкими шутками, а тут ждал бы их обычный бездарный тюфяк, к тому же при всём врачебном параде. Доктор, подумавший, — хоть виноватая улыбка и не сходила с его лица, — будто унижений его Фридриху уже достаточно, продолжил: — Вы пропустили утренний обход, Фридрих. Как Вы? Держитесь? И руки его быстро зашлись по карточкам, записывая какие-то символы, и с огорчением для себя Фридрих отметил, что позволил этому доктору завладеть своим одиночеством. Потому сник устало, опустил плечи и указал за горизонт так, словно там находилось что-то собой очевидное. — Видите? Врач поднял голову с интересом. — Ох. — Только изрёк костоправ, и улыбка его стала вовсе умоляющей. — Похоже... — Русские. Фридрих, несомненно, решил восстановить власть над своим одиночеством, грубо прерывая врача. Как же нелепо было его появление на поляне! Теперь он вновь мог решать, делить ему место под солнцем или прогнать непрошеных гостей прочь. Такая развязка, несомненно, порадовала бы лейтенанта. Врач поджал губы, вдавил тощий подбородок в шею. Глубоко кивнул со всепонимающим видом и прижал к груди врачебный журнал. Он был безоружен. Безоружен перед лицом чужого триумфа, безоружен перед шелестящей по велению Фридриха рощей. Даже она была теперь против него. И вместе с тем оставаясь спокойным, он словно шлюпка плыл сквозь бурю и шторм, наслаждаясь редкими лучами спокойствия. Так, по крайней мере, видел его себе лейтенант. Он был уверен, что уничтожил своего оппонента, стёр в пыль его уверенность даже в самых очевидных и неопровержимых фактах, таких как, например, факт того, что сегодня среда, или то, что солнце поднимается над востоком, как вдруг одиссею его буйной мысли прервали касанием у плеча. — Идёмте, Фридрих, Вы пропустите завтрак. Фридрих моргнул, и только теперь увидел, что халат на щуплых плечах вовсе не мятый, а манжета на правой руке лежит до того идеально, что её, пожалуй, можно было в рамку оформить, да отправить на выставку. И тем не менее, врач всё ещё перетягивал на себя канат его одиночества, и Фридриху это не нравилось, поэтому он, поморщившись, нахмурил брови, — показал всем видом, каким неприятным кажется ему это предложение. Но, признаться, мысли о тёплой индейке с гречкой занимали теперь уже едва-ли не большую часть его воображения, и чтобы сделать вид, будто идти завтракать, — его сугубо личное предпочтение, Фридрих сказал небрежно: — Ладно. Мне всё равно нужно вернуться в штаб, я забыл там нужные записи, — И вновь отругал себя, поскольку он, — Фридрих, — не должен обязывать себя оправданиями. Чтобы хоть как-то поправить своё положение лейтенант закурил сигарету, спрятал ладони в карманы и ни единого больше слова не сказал Доктору. Кусок хлеба в руке казался Фридриху совершенно неинтересным, поэтому он мял его пальцами, напряжённо глядя куда-то в центр стола. Кухня побоку благоухала свежим ароматом говяжьей тушёнки, помесью специй и круп. Стол виделся Фридриху грязным, кишащим бактериями рассадником зараз, не глядя на то, что гигиену старались соблюдать основательно. Старались, по началу. Лейтенант думал о том, что неплохо бы достать ещё пачку сигарет Eckstein, которые их батальон обожал всей душой. Он начал ещё сильнее мять податливую корку, когда вспомнил об ощущении папируса в руках. Было только раннее утро, но ясное солнце уже вовсю светило с востока, озаряя небольшую полянку среди бесконечных лесов, где остановился боевой лагерь. Мерно качались, развивая по ветру зелёный брезент лагерные палатки, — штаб, медпункт, жилые точки. Туда-сюда сновали молодые солдаты в железных касках, маршировала, громко переговариваясь стайка обер-ефрейтеров. (Или как, чёрт возьми, эти звери звались в СС?) Фридрих глянул на них украдкой, — солдаты. Юные пехотинцы на шахматной доске полигонов войны, — уверенные, что когда-то им разрешат занять пост короля. Лейтенант усмехнулся, и тут же вернулся к желанию своих сигарет. Ему действительно нужно было достать ещё пачку и, наверное, упаковку чёрного чая. Определённо. Чёрный чай был в дефиците и выдавался лишь изредка вместе с обедом, а чай, тем более чёрный, солдаты любили не меньше пива. Фридрих глянул в тарелку, где склизким комом стыла овсянка и возрадовался, — ведь ему повезло — он имел более полукило зерновых на день. Здесь он уже, наверное, позволил себе подумать про Доктора, ведь ему полагалось всего 56 грамм мяса, против его роскошных 130. Ему действительно повезло. Кто-то настойчиво стучался в окна, но взгляд лейтенанта упорно стремился сквозь бронежилет товарища, — он не желал открывать, не желал тёплый, лиственный воздух видеть в своём маленьком матовом мире. Он ждал. Ждал связного. — Доброе утро, Фридрих! — бодро отозвался офицер, в чьих руках уже праздно блестела кружка того самого чая. Фридрих вдохнул полной грудью, — даже через лаву до него долетал аромат свежих распаренных листьев. — На западном фронте без изменений. "Юг" открывает огонь по деревням близь .... Вы слышали новости? Боже, неужели Вы не слышали новости?... Фридрих молчал. Ждал связного. Что если бы сейчас он, преклонившись через стол просто выхватил чашку, смерил надменным взглядом своего товарища и ушёл, не поклонившись? Заветный вой мотоциклетных шин не радовал его слух своим свистом с востока вот уже несколько дней. Мир вокруг плотным вакуумом обернул батальон, закрыл за собой все отверстия за горизонтом ржаных полей, — там, где ступили впервые бойцовые берцы за границы деревянных церквей, голубых куполов и бескрайних просторов, и чем более Фридрих находился в таком вакууме, тем больше его раздражала невозможность забрать свою шляпу, надеть пальто и уйти. Он тосковал. Тосковал по званым вечерам у богатых полковников, где он мог кичиться своей невысокой должностью в парламенте и новым пальто, где мог целовать сладкие губы шампанским и блудливо класть ладони на девичьи бёдра. — А девушки...! — Вёл дальше своим сальным тоном его товарищ, интимно подыгрывая бровями и зацепил пухлыми пальцами чашку, — Какие там девушки! — Так что же Вы, товарищ П., Не сняли жетон, не бросили прочь кресты и не остались там, где девушки, как говорите, — "ого-го..? — Заметил ехидно молодой человек по правую ногу от Фридриха. Лейтенант нахмурился. Как смел этот жирдяй так пренебрежительно говорить о таком? Солнце пекло всё сильнее, красило охрой широкие, изумрудные спины. Каждый знал, что оставь П. свои жетоны, подайся навстречу красавицам, он был бы уже мёртв. И лейтенант с ухмылкой смахнул невидимую пылинку перед собой, растирая тем самым в порошок улыбку на губах сослуживца. Его взгляд упал на повязку, украшенную грубым кривым крестом, и он с тоской вспомнил красные розы. Закрыл глаза, ведь ни о чём более роз теперь думать совсем не получалось. Они так удобно лежали в руках его юной фрейлейн, которая, побоявшись уколоть палец затем поставит их в высокую хрустальную вазу. Из-за деревьев, вздымая пыль показался, тем временем, связной, но его прибытие не интересовало Фридриха более. Его сразу же обступила орава любопытных зевак, а значит, ничего важного там и не было. Будь это что-то важное зеваки бы, определённо, схватив автоматы мчались уже по лесу врассыпную, а не раззинув рты слушали о новой марке машины. Глянув надменно в их сторону Фридрих, так и не доев, оставил на столе миску с комками овсяной каши и искалеченную до неузнаваемости хлебную корку, хлопнул карман на груди, проверяя наличие оставшегося табака и, сунув руки в карманы отправился прочь. На повестке его дня были отчёты и чистка оружия, — чем лейтенант, несомненно, и хотел заняться. Лёгкий дымок мягко окутывал сумрачный тент, где Фридрих сидел над своими бумагами, зарыв пальцы в тёмные пряди своих волос. Фридрих К., — почётный член санитарного батальона N... при резервных войсках исполнял свои полномочия со всей точностью и присущей ему скурпулёзной ответственостью, а потому сейчас, покачивая дулом только-только чищенного пистолета в левой руке думал о том, какие приказы стоит раздать низшим батальонам, пока правой дописывал нужные бумаги. Никакой нужды в том, чтобы держать пистолет не имелось, но дуло до того удобно лежало в руке, что выпускать его не хотелось. Когда кончилась сигарета, и последняя точка была поставлена Фридрих обратил свой взгляд на улицу, отложил ручку и прошёлся развязной походкой до целлофановых окон, всё ещё покачивая пистолетом. До того ему нравилось это ощущение, что он, не отказывая себе в удовольствии взрыл каблуками рыхлую землю, развернулся и направил ствол в невидимого врага, а после весело, почти задорно распахнул ширмы у входа. — Eins, zwei, вольно! — самодовольно вскричал лейтенант вслед удаляющимся ефрейторам и понял, что совсем не видит в них разницы. Одинаково светлые в одинаково чёрной форме они посмотрели на него парами двух одинаково укоризненных глаз, и продолжили свой путь. Как же чудесно, чудесно начался этот день! Покачиваясь на пятках Фридрих достал сигарету, — последнюю, — но даже это не могло опечалить такое волшебное утро. Солнце теперь уже сияло совсем высоко, и повсюду расхаживали солдаты. Кто чистил оружие, кто нёс вахту у пленных, кто просто грелся на солнышке, раскладывая в ногах старые шахматы... И всё было совсем замечательно, пока Фридрих не глянул в сторону лазарета, и неудачный утренний визит врача не заиграл новыми красками. Нахмурился лейтенант. И почему этот человек позволил ему уйти так просто? Нет, так дело не шло бы. Теперь уже Фридрих был раздасован кричащей некомпетентностью своего нового коллеги, — ведь как, он же пропустил обход! Такую халатность нельзя было оставить совсем без внимания, и потому натянув фуражку ниже на брови Фридрих, раскачивая так же пистолетом направился в лазарет. Внутри его встретил мрак с запахом мяты, йода и хлорки, свежей крови и бинтов. Доктор, которого искал Фридрих, стоял в дальнем углу палатки, освещённом лишь тонким лучиком света, пробившимся сквозь дыру сверху. Он что-то тихо шептал своему коллеге и, как всегда, чиркал ручкой в блокноте. — Товарищ! — гулко позвал его лейтенант, не боясь тем перебудить всех раненных, — ведь с чего бы? Они уже здесь лежат, в тесноте, во всём этом мусоре, а значит им не привыкать. Врач не ответил. Похоже, палатка была слишком большой. Лейтенант прошёл по рядам солдат, не цепляя взглядом ни одного, и уже через пол минуты стоял рядом с врачами. — Ганс, будьте добры сульфаниламид два кубика. — Тихо сказал своему ассистенту Доктор, и тот, качнув колпаком удалился. — Что с ним? — Спросил Фридрих, упирая ладони в чёрный ремень. — Он мёртв. — Спокойно ответил врач, делая соответствующую запись. — Так зачем же Вам сульфаниламид? Неужто в ад попадают только стирильные? — Усмехнулся солдат, закатывая рукава рубашки до локтей, будто собирался помогать доктору в его операциях. — Нет-нет, это не ему, а господам Циммеру и Рейхенбаху на случай, если у них пойдёт заражение. — Улыбнулся своей туманной улыбкой и врач. — Скука. — Подытожил Фридрих, после чего поспешил покинуть палатку пока его ещё не заняли каким-нибудь очередным пустословным бредом. День был просто чудесный и тихий, — русские оставались всё так же далеки за своим горизонтом событий, ведь пока те самые события на линии фронта никак не волновали 16 резервный батальон, при котором, как раз, и проходил службу Фридрих. Время от времени производились некие вылазки, прибывали и отбывали раненные, — кто обратно на фронт, а кто в Берлин под расписку о недееспособности, и всё возвращалось на круги своя. Излюбленным занятием молодой лейтенант находил чистить оружие, тренировать марш и стрельбу, читать книги и, порой, выбравшись в поле просто лежать в траве, разжёвывая попадающиеся под руку травинки. В этом занятии ему с не меньшим удовольствием составлял компанию юный ефрейтор Рихард, который заступил на службу только потому, что терпеть не мог свою профессиональную школу. — Как думаешь, Фридрих...— Рихард сонно зевал, обтачивая ножиком толстый бузок, — Что там, на фронте? Солнце было уже совсем высоко. Молодой Фридрих желал в траве пожёвывая стебель полевого цветка. Тепло ярких лучей разморило, расслабило каждую мышцу, и всё тело теперь, — сладкая помесь хмеля, трав размарина и карамели. Он поморщился, нахмурил брови. Ему стало неприятно вторжение Рихарда в свой поток неспешных мыслей. Солдат думал обо всём и ни о чём одновременно, — тепло яркого солнца напоминало ему про Аннет. Сквозь мысли о травах, о кофе и новых запасах крепкого алкоголя, которые должен был привезти до рассвета конвой он видел отблеск её красных губ, её медовых глаз ирозовощёкого, нежного личика. Нет-нет, глаза у неё были исключительно карими, как свежая глина. Только во время вечернего приёма у ... Фридриху, опьянённому вином и танцами запомнились они медовыми, когда глухой свет тёплых ламп сквозь бордовый абажур окрасил их глухой шоколадный цвет незыблемо красным оттенком. Он улыбнулся, вспоминая, как гуляли её пальцы по небритым щекам, как звонко она смеялась, когда с губ солдата слетали непристойные шутки, и улыбнулся ещё больше. Женщины. Нежные цветы с зубастым сердцем, нежные и ранимые, готовы откусить кусок твоей печени в периоды тяжкого голода. Щурясь от его ярких лучей Фридрих совершенно не мог понять как его товарищ носил этот тяжёлый мундир вместе с кепой в такую жару. — Там...Наши воины давят русскую чернь, кладут браво дорогу к Москве! — На этой ноте он значительно повеселел, поскольку представил, как жмёт тяжёлый армейский сапог череп красноармейца, только крови в нём уже не было, — только белая кость смачно хрустнула под толстой подошвой. — Дорогу...К Москве. — Повторил эхом Рихард. Он был печален и довольно задумчив, ведь не просто так человек пытается занять свои руки какой-то деятельностью заместо того, чтобы просто насладиться солнечным днём. — А смогут ли? — Издеваешься? — Встрепенулся лейтенант. — Конечно! У нас лучшие панцеры, наши люфтваффе бороздят горизонты на птицах невиданной мощи, — куда там, этим русским придуткам тягаться с нами? Дейстительно, молодой Фридрих не рассматривал даже идею о поражении, но находил своё положение в воинском деле крайне важным, почти ключевым во всей военной компании. Ведь как же, — отряд в поддержку отступлению, — это ведь фундамент всех стоящих выше отрядов, поскольку именно бравые, сидящие у границ немцы заведуют раненными, обеспечивают надёжный тыл, потому юный ефрейтор нахмурился. Ему совсем не понравилась мысль о том, будто кто-то там, спереди, может быть важнее его, а потому он вскочил и принялся расхаживать взад-вперёд вдоль ящиков с боеприпасами, на которых, непосредственно, сидел Рихард. Теперь его покой был безнадёжно нарушен, и вернуть полевым василькам, колышущимся по оба локтя прежнее спокойствие Фридрих уже не мог. — Ты только представь, что будет, если...Если вдруг придётся нам отступить, Фридрих. Ты знаешь? Ведь если ступить однажды назад, один единственный шаг может стать поражением, Фридрих. Ты слышишь? Фридрих мял сапогами траву. Тёмный, задумчивый взгляд солдата блуждал по горизонту, после чего он выхватил свой пистоль и сердечно пустил несколько пуль в сторону леса. Ему чудилось, будто он стрелял в туманные мысли, которые занесло ветрами неуверенности товарища в его светлую голову. — Ты что творишь?! — Встрепенулся Рихард. — Там ведь...Там ведь могут быть русские, Рихард! Они, должно быть, сидят в засаде, в кустах, ищут наш батальон. Он бросил ножик, — отложил его на ящик рядом, — и вскочил, намереваясь будто выхватить у Фридриха пистолет, но солдат только дулом махнул, — увернулся ловко от рук товарища. — Вздор! — Он оставил Рихарда рассеянно стоять позади. — Вздор, вздор. Наши панцеры лучшие, Рихард. Наши солдаты не знают преград, и шаг за шагом, верно и быстро они выйдут к Москве. Его захватил жгучий азарт. Рихард не видел, но Фридрих уже вовсю воинственно улыбался, помахивая пистолетом, легко шёл, покачивая бёдрами, направляясь к невидимой цели. После солдат развернулся и наставил дуло ровно в голову своего друга, щёлкнул затвором курка. — А потом...Пау! — Невидимая пуля пронзила ровный, узкий лоб Рихарда, вышла насквозь и, несомненно, угодила в плечо какого-нибудь неосторожного партизана, сидящего дальше в дебрях. Фридрих театрально взмахнул рукой, имитировал странную отдачу, и сам будто чуть не упал, покачнувшись, а после разразился громким смехом, ведь он, кажется, Рихарда испугал. Солдат стал бледен, как мел, и так и застыл, ловя ртом воздух от удивления. Ведь как он сейчас, должно быть, счастлив стоять на сухой, не облитой кровью земле! Как же он должен быть счастлив, что пуля лишь теоретически прошла насквозь его тонкий череп. Должно быть, он очень был благодарен Фридриху, что тот лишь спустил курок. Над благодарностью же Фридрих оставил ему право размышлять в одиночестве. **** Вечером зори светлее, ярче видео на небе медные диски далёких планет, ветер веет с юга теплее. Вечером, кажется, всё засыпает, — даже далёкие коммунисты в Московии кажутся не более чем странной сказкой, которую рассказывают детям старые женщины, чтобы те не загуливались допоздна. Между тем в 17 палатке на обочине песчаного пятачка голой земли горит свет, из-под мягко зелёного сукна сочится дым. Внутри горит сливочно-жёлтая лампа, — её медный подсвечник стоит посреди сделанного наспех стола, — она освещает лица четырёх сидящих внутри мужчин. Аккурат в центре карты, рядом с подсвечником, отмечена большая красная точка, — Москва. Туда сейчас держит путь бравый "Центр". Дела же у "Запада" и "Востока" обстоят ничуть не хуже, — на очереди Сталинград. Фридрих знаком с ним чуточку ближе, — там жили родственники его любимой Аннет. "Но как же так, Антуа?" — его пальцы мягко скользят по бедной щеке. "— Зачем ведь тебе эти русские, свет мой?" — спросил бы однажды у неё Фридрих, только родню вот не выбирают. И всё же внутри горит жуткая несправедливость, — как же так, ну зачем, зачем его прекрасной Анне нужны какие-то русские, боже, зачем? Неужели нет прекрасных немцев, австрийцев, которые могли бы стать ей отцами, братьями? Но сейчас не об этом. В палатке по-прежнему сидят трое мужчин, не считая Фридриха, — он рисует портрет своей милой Аннет. Они бесконечно задумчивы и печальны, только доктор, (зачем он здесь?) Тихо сидит в уголке, спрятав белые кисти в большие рукава медицинского халата. Полковник смотрит на карту, курит. Его мясистые пальцы прерывисто барабанят по доскам, под столом с небольшой амплитудой подрагивает чёрный сапог. Полковник в раздумьях. У него строгое, грубое, будто выбитое из камня лицо, а старые бульдожьи щёки то и дело подрагивают. Из-под кепы совсем не виден пронзительный взгляд маленьких голубых глаз, но видно несколько прядей смолисто-чёрных волос. Вместе с тем, — Фридрих хмыкнул, — полковник был добрейшей души человек. По правую руку сидит Майор, — седой, кучерявый, округлый и видимо страдающий алкогольной зависимостью человек. Он курит трубку, и сливочный свет лампы красит его и без того красный лоб алым цветом, а толстые мешки под глазами окунает в лиловый. Усталый у майора взгляд, — он странно встревожен и вместе с тем недостаточно умён, чтобы понять, чем именно. Майор очень вспыльчив и эмоционален. Сейчас он кривит губы, и это, по определению, не могло предвещать что-то хорошее, ведь если человек владеет губами, он хочет что-то сказать. — Так нельзя продолжать! Передовым фронтам не хватает провизии, пока мы с вами, товарищи, задницы отъедаем! Полковник недоверчиво взглянул на майора. "О, нет-нет, отъедаетесь здесь, кажется, только вы..." — совсем без зазрения совести подумал Фридрих и вновь усмехнулся. К слову, какое право имел находиться здесь молодой человек? Он ведь всего жалкий унтершарфюрер, обычная пешка, но нельзя скрывать, — полковник добрейшей души человек. Фридрих окончил военный лицей, и полковник, не стоит скрывать, почти считал его своим родным сыном. А Фридрих любил его так, словно он отец, не вернувшийся с прошлого фронта. Люди в палатке посмотрели на майора устало. Полковник бросил доктору недоверчивый взгляд. Он ответил ему по-свойски сочувственно. Всё, что сказал этот человек казалось каждому само собой разумеющимся и до смерти очевидным настолько, что об этом было просто глупо говорить вслух. Это как, если бы, например, майор решил сказать, что небо синее. Генерал вздохнул устало. Он уже, кажется, уже был утомлён глупым майором. Ах, если бы только он мог выйти, быть может, мужчины смотри бы обсудить всё наедине, нарушив, наконец, звенящую тишину, царящую в палатке только по вине присутствующего майора. Ему нельзя давать много слов для раздумий, ведь он непременно захочет на них отвечать. — Само собой, герр Майор, мы займёмся этим в ближайшие сроки. Ах, знал бы Майор...А ведь должен был знать, — его ведь назначили, кажется, командиром, (после, правда, прислали полковника в подручники, ведь не справляется сам Майор), что сейчас идут жестокие бои за Киев. Одна из танковых групп ушла на Сталинград, и Центр, Центр занял свою оборону. Теперь нужно ждать. Было видно, что бои в Киеве печалят полковника, — он перевёл взгляд на карту и испустил тяжкий вздох. Достал платок, вытер со лба капли пота. Чувствовал, видно, что не обойдётся без сотен тысяч человеческих жизней, которые лягут на его бескрайних холмах. Но что же! Без прелюдий нужно было бы начинать совещание. Было решено провести разведку и попытаться сдвинуть линию отступления на сколько-то километров вперёд; кончалась некоторая провизия, материалы, и нужно было бы осмотреть окрестности, поговорить, может даже, с местными жителями. И всё время Майор встревал в разговор, подрывался, размахивая руками, выкидывал своё недовольство и вёл себя так, словно он и есть центр всего сущего, что есть на земле. Его поведение, несомненно, разозлило бы Фридриха, — он, быть может, даже пригрозил бы майору кулаком, дал бы понять, что грош цена его проклятому мнению, тем более, что Майор уже трижды смог перебить его дорогого полковника, — этого солдат никак не мог допустит. Но Фридрих сейчас был чертовски занят, — из-под карандаша вот-вот начнут вылетать мягкие ресницы, улыбка её карих глаз. Краем уха Фридрих слушал, всё же, разговор, украдкой смотрел на врача. Его слегка беспокоило присутствие здесь костоправа. Какое он право имеет? Будь это, скажем, случайный солдат, Фридрих не дал бы ему и доли своего драгоценного внимания. Он был бы просто пылью на лице важных военных переговоров, но... Врач определённо беспокоил душу солдата. Третье его появление за несколько дней не несло в себе совсем ничего привычного и правильного, даже напротив, — Фридриху показалось, будто судьба нарочно шатает его равновесие. Никогда раньше он не видел врача. Разве что мельком, на обходах, быть может, за обедом. А теперь он здесь, — сидит тихо в углу, заламывает тонкие, узловатые пальцы. Его лицо легко и спокойно, на губах играет не то улыбка, не то лёгкий сон, а в ясных глазах клубится лёгкий туман, в котором то и дело ярко полыхают загадочные искры. Нахмурился Фридрих и вновь увёл его на задний план. Теперь он, не откладывая листов, обратил всё внимание на разговоры. Солдат любил военное дело, подходил к своим армейским обязанностям донельзя серьёзно, со всей ответственностью вникал в положение дел. И сейчас, — ещё немного, и Фридрих сам подскочит, схватит со стола портсигар. Его голова полна гремящих мыслей, исполненных светлой гениальности. Жгучий азарт сияет в глазах, отливая ярким огнём догорающей лампы, а сигарета в руках беспорядочно мечется из стороны в сторону, позволяя хозяину покорно описать до единой все мысли, что вертятся на языке. И вновь он, — актёр на своей сцене, единственный и незаменимый во всём видимом мире. Он один, выступает сам за себя, один среди мёртвых кресел пустого концертного зала, — они будто оживают и смотрят, смотрят и аплодируют единственному актёру несуществующей трупы. И каждый раз Фридрих наслаждается. Он, — хозяин своей постановки. Волен блуждать взад-вперёд по всей сцене, нелепо, вприпрыжку мчаться, чтобы запрыгнуть на ступеньки у самых кулис, падать с них, разбиваясь сапогами о доски, театрально вздыхать, и все обязаны его слушать. Обязаны вникнуть во всю красоту его действий, метафор, обязаны ловить каждое слово, раскрыв рот, вздыхать восторженно. Всякий раз на его лице появляется довольная улыбка, — он свободен. Он, — зритель, актёр, критик и бог всех своих историй, законченных и ещё не свершившихся. И всё вертится только в его руках, и он волен вертеть этим, как захочется, ведь не было бы зрителя, критика, директора, который посмотрел бы с укором, сказал: "Да Вы, Фридрих, ужасны! Нет у вас чувства, талантов нету, — Вы, — дорогой мой, плевок на лице мирового искусства! Сейчас же, сейчас же сойдите со сцены, прошу вас, покиньте зал!" И он помчался вдоль края, — близка кульминация. На самом пике страстей слышны отголоски старинных Джульет, пьес незыблемых, неисчислимых, кровавые акты Гамлета и ..., Вой скрипок и бой барабанов смоокщёлкнул, наконец, солдат зажигалкой. Когда он поднял голову, в глазах его стоял незыблемый восторг, эйфория, довольство собственным исполнением. Как обычно, — чудесно, браво! Но улыбка медленно сошла с лица Фридриха. Он только столкнулся взглядом с доктором, как тут же услышал в зале хлопки. Настоящие ладони, из плоти и крови, а не те, синтетические, воображаемые образы, хлопали ему откуда-то с дальнего конца зала. Зажёгся прожектор, но в этот раз яркий свет его был устремлён вовсе не на Фридриха. На задних рядах сидит человек. У человека белый халат, светлые, лохматые волосы. Его мерные, спокойные хлопки сотворили крах в маленьком мирке товарища Фридриха. Он обернулся рывком. На дальних рядах, улыбаясь своей задумчивой, прозрачной улыбкой сидел доктор. Его лицо выражало блаженное спокойствие и отрешённость, голубые глаза так же туманны. Люди в палатке с интересом отметили, что Фридрих запнулся. Всякий раз, когда юноша заканчивал свою речь и останавливался, чтобы закурить, предполагалось, что он продолжит, но Фридрих молчал. Твёрдые мышцы на его щеках напряглись, пальцы непроизвольно сжались в кулак и тут же вновь опали расслабленно. Кажется, между доктором и солдатом произошло что-то, чего никто другой, в силу блаженства неведения понять не смог. Врач стоял, поджимая к животу журнал и глядел в ответ на Фридриха без единого выражения. Туман, по-видимому, был спутником уже не столь юного лекаря, и солдат никак не мог понять, что скрывается за его пеленой в бездонно-синих глубинах. Доктор никогда не осуждал. Не злился, не кричал на подчинённых за то, что те разлили морфий по столу. Только вид у него был порой уж донельзя уставшим, а привычная лёгкая улыбка казалось вымученной последними силами, но сейчас он был внимателен. Внимателен, но не обеспокоен, в отличии от Фридриха. — ...Чудесно. — Подытожил солдат, разворачиваясь на каблуках и сунул руку в карман. Он отыграл свою пьесу, и его, несомненно, услышали. На этом его действия на сцене закончились, и он ничем не был обязан ни полковнику, ни майору, ни доктору, который так беспардонно нарушил его пространство. Солдат вновь обратил всё внимание портрету на листке и дал слово майору, который в очередной раз решил выразиться со своим беспокойством. Когда Фридрих очнулся, палатка была уже пуста. Совещание продлилось до поздней ночи, р когда солдат вышел на улицу, за горизонтом уже был едва виден диск восходящего солнца, но его было настолько мало, что с неба ещё светили яркие звёзды. — Фридрих. — На плечо солдата легла тяжёлая рука. Фридрих кивнул. Он знал, несомненно, что в эту ясную ночь дядя захочет с ни поговорить. Он просто не мог не захотеть. — Тебе стоило бы серьёзнее относиться к военным делам, знаешь ведь. — Полковник стоял лицом к нему. Взгляд полковника был серьёзен, но мягок, — он рад видеть Фридриха в добром здравии. — Знаю, дядя. — Кивнул Фридрих, не отрывая глаз от звёзд. Как же ярко они сияют сегодня! Солдат присел на ящики и перевернул лист бумаги, туда, где вёл записи зримых созвездий, но после перевернул его ещё дальше. Сегодняшнее небо, определённо, заслуживало особой чести. Полковник присел рядом и положил ладонь племяннику на колено. — Знаю, ты скучаешь за ней и за домом. Но, понимаешь, Фридрих, — война! Война, — это ведь не плёвое дело, это серьёзно. И ты должен быть с ней серьёзен. Фридрих вздохнул устало. Да-да, он слышал...Слышал, что это серьёзно, но его гораздо более интересовала сейчас мерцающая точка в северной Андромеде. Неужели он только что открыл новую звезду? Фридрих, не задумываясь, дал бы ей имя Аннет. Но стоило ему подумать об этом, как точка погасла, и солдат вздохнул ещё более разочарованно. Кажется, полковник говорил ему ещё что-то, только суть этих фраз так и осталась да кадром. Когда же Фридрих закончил, оказалось, что он давно уже совсем одинок среди палаток, ящиков и сорняков, растущих по краям поляны. — Эй, Фридрих! Это был Клем. И почему-то именно он и без того шумным утром решил выдернуть Фридриха прямо после завтрака. На нём всё ещё была только рубашка и штаны, собственно, как и на Клеме, — солдаты не спешили формально одеться, только не таким приятным, тёплым днём. — Мы ведь перешли в оборону, ты знаешь? — Знаю. — Фридрих тепло усмехнулся. Он рад был видеть Клема и его горбатый нос в целости и сохранности. Клем был молодым еврейским мальчиком, белым, как зрелый колос пшеницы, и красивым, словно весенний лес. — И ты, верно, знаешь, что мы призваны прочесать ближайшие окрестности, достать провиант и провести разведку? — Знаю. Клем просиял, и на его худом, длинном лице засияла улыбка. Когда он вновь заговорил, она приобрела лукавый оттенок. — Уильям знает, точно знает, что здесь есть бордель с сочными русскими девушками! Не хочешь с нами? В руках Клем вертел свой пистолет. Видимо, он был занят чисткой оружия, когда увидел Фридриха в толпе. Фридрих покачал головой. Не осталось в Клеме совсем ничего еврейского, — он, сколько себя помнил, прожил в Германии, уже с 15-ти был принят в Вермахт. Клем, — смышлёный мальчик, которого Фридрих очень любил. Некоторым он, конечно, не нравился, ведь был евреем, но Фридрих нисколько не был антисемитом. Во всяком случае по отношению к своим верным друзьям. И всё же, вынужден был отказать. Сама мысль о борделях навевала в нём горькую грусть и тоску, — гиблые, гиблые места. Быть может, он слишком скучал по своей милой Аннет, а быть может слишком часто с тоской размышлял о судьбе девушек, которые оказались в плену развратных солдат. Фридрих покачал головой. — Ай, — Махнул рукой Клем. Кажется, он был разочарован. Он и ещё несколько солдат совсем скоро, накинув мундиры, весело поспешили покинуть лагерь и отправиться в путь, но Фридриху было не время отправляться с ними. Перед отрядом стоит важная задача, — разведка, провиант и вылазка на склад, будто, с медикаментами, но на деле же никто не знал, что там будет. У врачей кончались материалы, а конвой испытывал какие-то сложности с поставками. Фридрих не видел в этом смысла, но вылазку стоило проводить в полном обмундировании. Вместе с ним выступили три офицера, ещё три солдата и санитары. У всех были разные задачи, — разведку решили, — точнее, Фридрих решил, ведь он был назначен главным по отряду, — оставить на потом, а прежде, — провиант и медикаменты. Четверо парней тут же вызвались облазить близлежащие сёла, а Фридрих, несомненно, пообещал подобрать их по пути. У ребят в распоряжении был мопед с коляской и телегой сзади, Фридрих же забирал с собой машину. Предполагалось, что там будут найдены какие-то аппараты, которые потребуется перевезти. И, конечно же, рядом уже стоял доктор, вместе со своим главным помощником Фицджеральдом. Фицджеральд был пухлым мужчиной немного старше Доктора, но выглядел так, будто ему давно уже было за 40. Фридрих покачал головой. Он действительно, действительно рад был видеть хоть одно знакомое лицо. Пока ещё юноша это не понял, но он понемногу начал зрительно привыкать к присутствию доктора, а потому сразу же кивнул ему, и тот кивнул в ответ. В таком случае, очевидно, Фицджеральд должен был отправиться вместе с солдатами и осмотреть раненных, если таковые имеются. Ведь немцы, всё же, не эквивалентны вандалам, (по большей части), и за провизию нужно было бы отплатить. Таким образом Фридрих второй раз кивнул, теперь уже Фицджеральду, и мужчины негласно разошлись кто куда. Взглядом Фридрих дал понять доктору, что тот обязан его сопровождать, куда бы офицер не пошёл, и Доктор повиновался. — Значит, товарищ, — Фридрих, не оборачиваясь, зашёл в палатку. Ему почти не было интересно, следует ли за ним врач как было приказано, ведь это должно было быть само собой ясно, что сейчас он должен стоять здесь и слушать. — Сегодня мы с Вами команда. Я должен пообещать, что мы с Ником будем вас правдой и неправдой защищать, — он застегнул рукава рубахи и взял свой мундир. — А Вы, со своей стороны, должны пообещать, что рационально распорядитесь представленным Вам временем и средствами и сделаете так, чтобы Третий Рейх больше ни в чём не нуждался. Вам ясно? — Так точно. — Прозвучал мягкий голос из-за спины. Фридрих ещё не обернулся, но уже понял, что врач опять улыбается. Солдат был слегка взбудоражен его спокойным, неожиданно мягким голосом, который звучал так редко. Хотя к лицу Доктора Фридрих уже привык, его голос вызывал теперь внутри мужчины немало шума. Что же, он это, должно быть, заслужил. Вполне спокойно Фридрих мог взять с собой Фицджеральда, — тогда бы ему не пришлось испытывать этот дискомфорт, ведь Фицджеральд комплексует. Комплексует и много молчит, просто исполняет приказы. Он прост и удобен, как ножны под нужную шпагу, — им можно вертеть, как захочется. Но Фридрих же, почему-то, опять выбрал для себя этого человека. Солдат нахмурился. Его искренне раздражала собственная же неспособность выбирать тех, кто не важен и неинтересен, но может оказаться полезен в деле. Ведь какой прок с этого доктора? Он слаб. Болел, кажется, пневмонией, судя по тяжёлому, поверхностному дыханию, худ и бледен. Ну разве же он сможет загрузить, скажем, рентгеновский аппарат, (ха, если таковой найдётся!) в багажник, если Фридриха, скажем, пристрелят? Никак нет. Но всё же, — решения были приняты, и пути назад уже не было. Мужчины погрузились в машину и отправились в путь. Фридрих предпочёл вести сам. На развилке у поля колонна разделилась на три, — две другие машины отправились к сёлам. Фридрих же держал путь туда, где, кажется, должен быть амбар, переделанный под медицинский склад. По правую руку от него сидел доктор, (как его имя? — спросил себя Фридрих, но был слишком тактичен, чтобы спрашивать вслух, ведь врач не носил бейдж и не значился особым образом в общих журналах.) а на заднем сидении тарахтел покачиваясь, какой-то чернобровый солдат. Фридрих не знал его имени, да и не интересовался особо. Приятный охристый оттенок по обе руки радовал глаз, истосковавшийся по буйству красок. Проблема фронта вот была в чём, — тусклые, однообразные, холодные места, что не несли в себе ни нотки разнообразия, которого так жаждет человеческий глаз. Фридрих даже поймал себя на том, что улыбнулся и украдкой посмотрел в сторону, пытаясь понять, чувствует ли доктор то же самое. Тут же солдату стало неловко от собственной шалости, что он, будто школьница стеснительная смотрит искоса на боевого товарища, но доктор, кажется, не заметил его терзаний. Он сидел, упирая ладони в колени и со своей обыкновенной блаженной улыбкой смотрел куда-то в поле. Его лицо обыкновенно не выражало ничего кроме безмятежной, туманной радости. — Зачем держим путь? Неужели всё так плохо? — Осведомился Фридрих и дёрнул рычаг. — Плохо, герр офицер, совсем плохо. — Покачал врач головой. — Теперь он подпирал рукой подбородок и с лёгкой тоской наблюдал пролетающие мимо золотистые колоски. — Хирурги страдают нехваткой оборудования, скоб, инструментов...Повязки гипсовые, и те заканчиваются, — предоставляете, повязки! — Он покачал головой. Фридрих нахмурился, силясь вникнуть в дела, но был настолько поверхностно знаком с полевой медициной, что тут же оставил эту затею, но, тем не менее, сочувственно покачал головой и попытался придать своему лицу весь всепонимающий вид, на который только способен человек не понимающий темы разговора. В любом же случае, врач на него не смотрел, но Фридрих просто обязан был чувством долга ему посочувствовать. — Представляете, на днях закончились сульфаниламиды, — Продолжал тем временем врач, качая головой всё так же. — Последние пачки иссякли на лечение вышеупомянутого несчастного ..., Который, в конечном итоге, умер от воздушной гангрены. Он вздохнул с досадой. — Конечно-конечно. Это что-то вроде нехватки гранат типа М-24 на передовой, когда заместо них приходится использовать ручные герметичные М-39, когда момент горения её пороховой мякоти не превышает всего... — Я ни слова не понял. — С видимым весельем, но очень честно признался доктор. Он так же подпирал рукой подбородок, только теперь взгляд его ясных глаз был устремлён ровно на Фридриха. Где-то в их глубине плясал озорной огонёк. Фридрих засмеялся, после чего весьма скромный приступ заразительный смешков прокатился по всему салону. Оживился, кажется, даже сидящий сзади солдат, который всё это время угрюмо следил за речью двух мужчин. Впереди замаячила зелень, — окраина далёкого леса, значит, они были почти у цели. Совсем скоро из кустов вынырнул красный, неплохо сохранившийся среди всеобщей разрухи амбар. Фридрих приглушил мотор и позволил мужчинам покинуть автомобиль. Теперь действовать нужно было черезвычайно осторожно, и даже царящая вокруг тишина не могла бы избавить Фридриха от весьма дурного предчувствия. Ему казалось, будто каждый куст — его враг, и каждый сноп непроглядной, пожелтевшей от летнего зноя травы прячет в себе минимум трёх партизан, но даже когда мужчины осмотрелись в округе, всё было тихо, и тогда было принято решение зайти в амбар. Внутри стоял тяжёлый, будто пропитанный влажной вонью прелой травы и навоза воздух, и тем не менее Фридриху он напомнил о тёплых детских моментах, когда маленький ещё тогда солдат валялся на сене и пил тёплое молоко, отбывал каникулы у своей бабушки во Франкфурте. Он позволил себе улыбнуться украдкой, а после тут же отогнал ненужные мысли подальше. — Ганс, (Вот, как его имя!) — Оставайся снаружи и глаз не спускай, — ты меня понял, — с кустов. Всё понятно? — Так точно, герр офицер. — Кивнул неизвестный солдат и маршевым шагом устремился обратно к выходу. Внутри амбара осталось трое. Доктор, Фридрих и пряный запах навоза. — Зачем же Вы оставили этого юношу одного? — С видимым беспокойством Осведомился доктор, заламывая бледные кисти. — Он ведь совсем один, один обороняет нас от возможной напасти в виде русских партизан, понимаете? Совсем один! — У этого человека есть автомат. — Чётко, не без доли ухмылки сказал Фридрих. — Вам было бы лучше заняться осмотром полок. — Но...Право, зачем Вы мне здесь нужны? — Он нахмурил светлые брови и склонил голову. — А Вы, скажите мне, унесли бы сами рентгеновский аппарат? — Ещё как! — Горячо возразил доктор, но тут же умолк, оценивая, кажется, правильность своего ответа. — ...С трудом. — То-то же. Данные не соврали, — на большинстве полок, предназначенных для каких-либо инструментов и в куриных инкубаторах обнаружились коробки с прекрасным мединским материалом, российским к тому же, а потому грубым, но высококачественным. Вскоре у ног Фридриха скопилась целая дюжина коробок и пакетов с причудливыми приборами, названий которых Фридрих, конечно же, не знал. Врач видимо светился от радости, шнырял с невиданной гибкостью меж сгнивших, обвалившихся балок и что-то собирал. Он выглядел словно ребёнок, для которого по всему дому в ночь рождества спрятана целая дюжина подарков, и он пытается найти их все до рассвета. Фридрих невольно приободрился наблюдая за этой картиной. Он заложил руки в карманы и принялся расхаживать по амбару, насвистывая. В ящике рядом со стойлом обнаружилась дюжина отличных гранат РДГ, что было бы отличным эквивалентом немецкий МИ-24, и солдат вовсе просиял. Теперь у его батальона будет чуть больше противотанковой мощи. Вскоре у входа скопилась целая куча коробок и, стало быть, настала пора уходить. Обернувшись назад Фридрих понял внезапно, что за один раз и половины не унести, а врач, между тем, пошатываясь, тащил на себе ещё несколько ящиков с медицинским оборудованием. Он покачал головой с лёгкой улыбкой и злиться на товарища не стал. Всё же улов был хороший. — Вы...Не представляете, Фридрих! — Врач сиял. Взгляд его впервые показался Фридриху ясным, светлым и лишённым всякой туманности. — Здесь...сокровищница просто, мой милый! Здесь столько разных инструментов, повязки, скобы и тросы, — всё, всё чего так не хватает нашим солдатам на передовой, здесь... Не успел доктор договорить, как из-за тяжёлой, увесистой двери послышался какой-то шум, загремели выстрелы. — Ложись! — На одном дыхании Фридрих прибил врача к земле, толкнул его за ближайший стог сена, и над их головами тут же пронеслись, словно ястребы, две мелкие пули. Генрих, стало быть, был уже мёртв, поскольку выстрелы прекратились, стоило чему-то тяжёлому упасть на землю. Теперь, ломая под собой хворост и сухую траву всё ближе и ближе пробирались сквозь заросли чужаки, недоброжелатели. Фридрих подорвался на ноги и схватил пистолет. Вся внутренность амбара окунулась в оглушительную тишину, из которой выбивался только бой капель о какой-то маленький просвет бетонной плиты. Солдат замер, крепко сжимая руками пистолет. Они выехали совсем налегке, — а ведь Фридрих мог вполне прихватить с собой и настоящее оружие! — И тогда русским, идущим тихо к двери, точно было бы несдобровать. Словно зверь, готовящийся к атаке мужчина замер, даже дыхание его, кажется, стало на порядок тише, и только лёгкое подрагивание век могло выдать в нём живого человека. Фридрих готов был, — вот-вот из-за двери появятся люди в грязной, мерзкой, странной форме, в болотных кепках и с автоматами наперевес, но ничего такого не происходило. Мир внутри оставался таким же тихим. "Может, ушли?" Нет. Фридрих довольно быстро отогнал эту безумную мысль прочь. Никогда нельзя было верить русским. Прошло ещё сколько-то времени прежде чем его рука начала медленно опускаться, и тогда откуда-то сбоку послышался звон стекла. Пуля пронзила ровный слой укладистой ткани и вонзилось глубоко в плечо Фридриха. — Вот же...— Он отшатнулся, прикрыл рукой рану. Из-под пальцев ручьём засочилась кровь. Солдат пробовал вновь вскинуть руку и нацелиться на противника, как вдруг его резко ударили по колену и, потеряв равновесие, Фридрих повалился на пол. Русские были уже здесь. Совсем рядом. Прямо перед ним возвышался черноволосый мужчина, и именно его сапог сейчас оставит на лице немца очередной шрам. Мужчины сцепились в кровавой драке, но силы явно были не равны, — вскоре подоспел ещё один человек, и теперь Фридриху приходилось принимать на себя удары уже двух тренированных солдат. Всё, что он мог сделать, — попытаться выиграть как можно больше времени для доктора, который, возможно, уже сбежал и мчит обратно в лагерь, чтобы предупредить остальных, но страх смерти даже здесь не мог застать Фридриха врасплох. Он бился с видимым энтузиазмом, отважно отражая шквал ударов, летящий на него со всех сторон, и это казалось ему не более, чем забавной тренировкой или игрой. Фридрих, пожалуй, знал, что должен сейчас умереть. Знал, но ему до того понравилось бить мягкие лица в ответ, что он и думать об этом забыл, аж пока смотреть на мир из-под припухших век не стало совсем тяжело. Тогда он подумал на секунду с ужасом, что не справляется. По левую руку лежал, еле дыша, окровавленный человек, — он сейчас борется с кровоизлиянием в мозг. Фридрих попал куда надо. Вместе с тем пальцы русского, сжимающие шею солдата смыкаются всё крепче, не глядя на то, что и русский уже слаб. В его глазах горит слабая, но ухватистая животная ярость, когда он своим рваным говором выкрикивает какие-то проклятия, и Фридрих улыбается, хоть его улыбка похожа больше на хищный оскал. Он почти готов принять свою смерть, как вдруг сзади солдата мелькнул белый халат, а над головой просвистела ещё одна пуля, и русский застыл. Застыл прежде чем повалиться набок тяжело хрипя и подрагивая. Двое других уже вовсю лезли сквозь отверстия в стенах, крича и размахивая оружием. Фридриха грубо подхватили под руку и подорвали на ноги, и он, постанывая от боли, повиновался. — Держитесь и не смейте, не смейте меня покидать! — Повелительно прокричал ему врач, выпуская смертельную пулю в лоб лежащему на земле человеку, который только что душил Фридриха. Вместе с тем в амбаре готовилась развернуться ошеломляющая стрельба: русские уже заряжали свои автоматы. Всё было ясно, — они наткнулись на такой же разведывательный отряд. Доктор с невиданной силой оттеснял Фридриха к выходу, прикрывая собой и браво отстреливался от автоматчиков, сразив одного насмерть, а другого ранив в руку. Его кисть ни на мгновение не дрогнула, когда потребовалось прикончить раненого солдата, взгляд оставался ясен и сосредоточен, бугорками выступила на щеках сжатая челюсть. В то же время русские прибывали с новой силой. "Боже, сколько же их?!", — подумал Фридрих, ковыляя к машине. Он был сейчас только обузой для Доктора, который пытался справиться с ещё двумя наступающими солдатами, а затем прыгнул в машину и яростно вжал педаль в пол. Вслед им, кажется, гремели выстрелы, и тогда Фридрих, выхватив свой пистолет сделал героическое усилие, — застрелил раненой рукой последнего ковыляющего следом разведчика. Он не знал, попал ли в сердце, задел ли артерию или руку, но видел, что человек покачнулся и упал на дороге. — Ты видел, нет, ты видел?! Я...Ай! — Вскрикнул Фридрих, когда повязка на его руке затянулась заметно туже. Он сидел, развалившись расслабленно на стуле в самом центре медицинской палатки и курил, пока врач перевязывал ему раны. Пуля, успешно извлечённая из плеча спокойно лежала на кровавых салфетках рядом с инструментами, а Фридрих, курящий здоровой рукой сигарету вполне себе весело раскачивал лодыжкой. — Ты без меня бы в жизни не справился! Это я ведь выиграл для тебя время, отвлекая тех двоих ценой вот...Своего лица! — Восклицал он. Врач только усмехнулся и вновь резко дёрнул край повязки. — Ну конечно, конечно. К складу вернулся целый военный отряд, нашёл там пять трупов, несметные медицинские богатства и погибшего Генриха, который был со всеми почестями похоронен в поле. Найденное добро было справедливо разделено между самыми нуждающимися батальонами, и даже резервный, со всей скромностью, получил добрую долю анестетиков и даже новый рентгеновский аппарат, чему доктор ещё успеет обрадоваться. В палатке царил лёгкий, уютный, пропахший спиртом полумрак, — Фридрих и доктор давно уже были навеселе. Фридриху и вовсе полагался теперь заслуженный отдых, сладкий чай и хорошее питание, а доктор позволил себе просто расслабиться вместе с ним. Хорошо, хорошо было на душе у Фридриха после этого приключения! Ничто так не будоражит кровь, как риск близкой смерти.