В небе

Максим Соколов Сказать, что мне было плохо, значит не сказать ничего. Знаете, я ведь даже почти не ощущал физический боли, хоть и понимал, что досталось мне здорово. Мало того, что рука уже была повреждена, мне еще и пришлось драться с тем гадом. И стало гораздо хуже. А пассажиры самолета стояли и наблюдали, будто боевик смотрели. Да, они почти все тоже ранены, но ни у кого, кроме Никиты и меня, нет ранений, серьезно угрожающих жизни. Впрочем, об этом ли сейчас думать… За наши жизни теперь никто и гроша ломаного не даст. И моя задача – помочь Рогову доказать, что нас рано списывать со счетов. Тем не менее, в моральном плане я был полностью раздавлен. Я понимал, что убил сволочей и мерзавцев. Но сам факт убийства это вовсе не отменяет. Да, они сами меня убили бы с удовольствием и, возможно, даже с особой жестокостью. Но я не должен был… А что я мог сделать? В моих руках оказалась ситуация. Если бы я не воспользовался пистолетом, все закончилось бы гораздо более печально. Но это не прибавляло мне уверенности и не облегчало груза, навсегда поселившегося в моей душе. Я никогда уже не стану прежним. Потому что убийство живых людей, кем бы они ни были, оставляет шрам на душе. Он невидим, но он есть, и от него уже никогда не избавиться. Я не читал об этом в умных книжках и не слышал по телевизору. Просто ощутил на себе. Не знаю, кем меня считали в салоне. Может, героем, может, убийцей. А может, просто думали, что я выполнил свой долг (перед ними, представляете?). На самом деле, их мнение меня заботило мало. Было достаточно того, что Анна считает героем, что любит. Может показаться абсурдом, но я больше волновался, поймут ли меня Рогов и Самойлов. Казалось бы, мне не должно быть до этого абсолютно никакого дела. Это же мои враги, так какая разница, что они обо мне подумают? Раньше мне, и правда, до этого дела не было. Я ведь тоже не сносил терпеливо их издевательства, а по мере сил отвечал. Иногда получалось очень даже ничего. Хотя соотношение сил, конечно, было не в мою пользу. Так что я никогда не задумывался о том, кем они меня считают. А вот именно сейчас, почему-то, очень не хотелось, чтобы они поняли все неправильно. А ведь, скорее всего, именно так и случится. Я решил, что они свалят вину за случившееся на меня. Что, мол, я не сумел взять ситуацию под контроль. В результате мы имеем несколько трупов. И это было тяжело еще и потому, что я сам себя отчасти в этом винил. Потому что я мог бы их ранить, а не убивать. У меня были пистолет и эффект неожиданности. Я же не подумал, на это просто не было сил. Поэтому я и боялся их обвинений. И зашел в кабину пилотов с тяжелым сердцем. Как только я там появился, Лена стремительно выскочила за дверь, сообщив, что постарается поддержать порядок в салоне. И я с трудом подавил тяжелый вздох. Мне казалось, что кабину пилотов покинул единственный человек, который не стал бы меня осуждать. Я изложил ситуацию. Старался говорить сухие факты, но голос все равно дрожал и прерывался. Тем не менее, я довел речь до конца. Еще не хватало, чтобы меня слабаком сочли. Закончив, я замолчал, ожидая, когда меня начнут упрекать. Но они молчали. Более того, Рогов как-то странно на меня смотрел. Если ли бы не годы вражды, я бы подумал, что он мне сочувствует. И было в его взгляде кое-что, еще более невероятное… Я уже думал, мы так и будем в молчанку играть. Но тут, абсолютно неожиданно, мне на плечо легла рука Самойлова. И он, представляете, сказал, что я поступил правильно. И все будет хорошо! Да, конечно, это просто слова сочувствия, обычные в подобной ситуации (хоть я не видел себя со стороны, примерно представлял это жалкое зрелище). Но ведь Самойлов просто не может сочувствовать мне! Из-за него я стал изгоем, он постоянно травил меня! Даже с Роговым мы стали врагами именно с его подачи. А теперь он вот так говорит, что все хорошо будет… Я не верил этому и искал подвоха. А кто ищет, как известно, тот всегда найдет. И я решил, что они просто не хотят еще больше нервировать меня, чтобы я смог спокойно посадить самолет. Действительно, ведь гораздо проще поверить в то, что они врут и лицемерят, чем в искреннее сочувствие. По крайней мере, потом не придется горько разочароваться. Тем более, в моей жизни не так много было хорошего, чтобы верить в добрые намерения. Так что, когда и Рогов попытался меня успокоить, я ему так прямо и сообщил, что об этом думаю. А еще попросил сказать правду, почему-то для меня это было важно. Не знаю, может, в глубине души я надеялся, что их слова искренни. Сам не знаю, почему мнение врагов для меня очень много значило. Хотя врагов, на самом деле, уже бывших. Действительно, как-то глупо продолжать враждовать с ними после того, как столько пережили вместе. В конце концов, настоящие враги – чокнутые террористы. Меня удивило то возмущение, с которым Рогов отнесся к моим словам о том, что им с Самойловым главное самолет посадить, а дальше они напишут рапорт… и я за решеткой. Это наводило на определенные мысли, но подумать я не успел. Самойлов нашел место, где самолет можно посадить. Но это очень рискованно и требует немалого мастерства. Кроме того, нам придется взять на себя большую ответственность. Ведь если мы не справимся, помимо наших пассажиров могут пострадать и другие невинные люди. Если мы что-то не так рассчитаем или не справимся с управлением, самолет может на город упасть. А если мы не попытаемся? Нет, просто невозможно пустить все на самотек. Мы не имеем на это права. Мы же отвечаем за их жизни перед пассажирами. И обязаны попытаться, с какими бы рисками это ни было связано. Так что решение было принято единогласно. Осталось только проинформировать о нем диспетчеров. Как мы и ожидали, Пронин и Рублев были резко против нашего решения. Более того, они стали нам угрожать! Интересно, сами-то поняли, как это глупо. Угрожать тюрьмой обреченным на верную смерть. Веский аргумент, конечно же… Рогов попытался взять всю ответственность на себя. И я уже не в первый раз за этот сумасшедший день почувствовал к нему уважение. Но жертвы такой от него не принял. Я им сообщил, что решение принято коллективно. И предложил высказать свое мнение о том, что нам надо сделать в данной ситуации, раз настолько не устраивает наш вариант. Как я и предполагал, Рублев в достаточно резкой форме велел мне заткнуться, так как меня здесь вообще не должно быть. Неожиданностью стала реакция на это Самойлова. Он сказал им: «Если бы здесь не было Максима, самолет давно бы упал, или террористы перебили бы всех пассажиров! Так что вы не имеете никакого права говорить с ним в таком тоне!». Я обалдел, диспетчеры тоже. Они были наслышаны об отношении ко мне Рогова и его друзей и такого не ожидали (как и я сам, разумеется). Тем не менее, в ступоре они пребывали недолго. Решили сменить тактику – раз угрозы не помогли, стали взывать к нашей совести. Просили подумать о людях, которые могут оказаться нашими невинными жертвами. Представляете, именно такие выражения и употребляли. По мне, так это мы как раз и есть невинные жертвы террористов, а они обязаны нас спасать. А вместо этого уже списали со счетов. Я именно так им и сказал, мне надоело слушать их нравоучительные речи. Они же ничуть не лучше нас. Почему они раньше не просчитали курс? Они прекрасно знали, что для нас единственный шанс выжить и спасти пассажиров – попытаться посадить самолет. Так почему же они нам не подсказали место, где можно было это сделать без жертв и фатальных последствий. Почему предоставили обязанность решать нам? А когда мы решение приняли, упрекают и угрожают… Когда я закончил тираду, меня трясло. И я даже не сразу заметил, что Дима и Стас, поддерживая, слегка сжали мои плечи. Но вскоре даже это отошло для меня на второй план. Диспетчеры, поняв, что не справляются сами, позвали подмогу. И из переговорного устройства донесся голос моего брата: - Максим, ты меня слышишь? - Олег, как ты там оказался? - У меня брат в неисправном самолете, где мне еще быть? Но послушай меня, у нас мало времени. - Тоже будешь отговаривать? - Нет. Максим, я хочу, чтобы ты знал. Я горжусь тобой, и мне жаль, что наши отношения не сложились. Я верю – ты все делаешь правильно. Если есть хоть один шанс на миллион, воспользуйтесь им. - Спасибо, Олег. Наши отношения не сложились по моей вине. Но всегда помни – ты очень дорог мне, иначе и быть не может. Прости, что был никудышным старшим братом. Олег хотел что-то сказать, возразить, наверное. Но ему не дали этого сделать. Он ведь сказал совсем не то, чего от него ожидали в диспетчерской. Так что не удивлюсь, если его выставят, не посмотрев на деньги и влияние. Но самое главное было сказано. И я благодарен судьбе за то, что у меня такой брат. Я не подведу его. Перед тем, как сажать самолет, я решил выпить еще несколько таблеток обезболивающего. Это уже серьезная передозировка, но на тот момент об этом я не думал. Самое важное – быть в форме хотя бы недолго, все равно времени у нас совсем немного осталось. Я уже поднес таблетки ко рту, как мою руку остановил Самойлов (Дима в это время на нас даже не смотрел, приборы настраивал). Он сказал: - Максим, тебе уже давно хватит. Иначе это приведет к необратимым последствием. - И откуда только штурман в медицине разбирается? - Поменьше иронии в голосе, у меня мама врач. - В любом случае, тебе-то какое дело? Ведь тебя волнует только то, посадим ли мы самолет. А для этого я должен быть в форме. - Я лучше рискну, чем буду знать, что ты на моих глазах, фактически, самоубийство совершил, а я мог, но не остановил тебя. - С каких это пор тебя волнует мое состояние? - С недавних. Послушай, нам и правда следует объясниться. - Именно сейчас? - А потом может быть поздно, - это сказал уже Рогов, который, как оказалось, все настроил и внимательно слушал наш с Самойловым диалог (таблетки у меня все же отобрали). Я не ждал от разговора ничего хорошего, но все же кивнул. Решил послушать, что скажут бывшие враги. А услышанное повергло меня в шок. Представляете, Рогов и Самойлов признали, что были неправы, начав нашу вражду. И более того, просили прощения и предлагали свою дружбу. Мне! Если бы кто-то нам раньше сказал, что все так получится, я бы послал его лечиться, а Дима и Стас и вовсе по морде бы заехали. Тем не менее, я все равно не верил им. А вы бы смогли вот так просто поверить тем, кто столько времени с энтузиазмом портил вам жизнь? Кто загубил карьеру (пусть и косвенно, они в этом виноваты). А теперь вдруг решили дружить. Я не понимал, зачем им это надо. Только считал, что если мы все же выживем, они откажутся от своих слов. Нет, я не считал их плохими людьми, слишком многое мы вместе пережили за последнее время. И они действительно думают о пассажирах, не о себе, это сразу чувствуется. Просто я думал, что на меня их хорошее отношение не распространяется. Я же мажор, они ненавидят таких. Возможно, их предложение дружбы вызвано желанием вернуть мне душевное равновесие, дабы я не ошибся при посадке. Это лишнее, и я хотел сказать им это… Но не смог. Потому что, будем смотреть правде в глаза, шанс выжить у нас один на миллион. И так хотелось верить, что у меня появились друзья. На самом деле, стало даже уже не важно, что они столько лет не давали мне покоя. Я понял, наконец, что больше всего на свете хотел иметь друзей. Это всегда было моей мечтой, я стремился к этому то осознанно, то бессознательно. И пусть в эти минуты, когда решается судьба, наша и пассажиров, они у меня будут. Я простил Диму и Стаса искренне и от всего сердца. Нельзя в такой миг держать на кого-то зло. И принял их дружбу. А потом мы отключили автоматическое управление и приступили к снижению. Дима объявил о решении пассажирам. Мы боялись реакции, но из салона не доносилось ни звука, стюардессы не вбегали в кабину с сообщениями о панике. Все было тихо, и это значит, что пассажиры согласны с нашим желанием рискнуть. Их мнение ничего бы не изменило, но это все же греет. Снижение было самым тяжелым в моей жизни. Никогда, даже в кошмарном сне, не смог бы представить, что придется вот так сажать самолет, не на полосу, да еще и с неисправными приборами. Уже в процессе посадки настойчиво мелькала мысль, что не стоило этого делать. Потому что риск огромен, приборы все словно с ума сошли. И я с пугающей ясностью осознавал, что, стоит нам ошибиться совсем немного, и не избежать огромных жертв, пострадают не только наши пассажиры. И казалось уже не таким правильным решение, несмотря на все обстоятельства и решительные протесты диспетчеров, все же сажать самолет. Но не было уже пути назад, решение принято, и мы не отступим. Нам осталось только приложить все усилия, совершить практически невозможное. Мы все действовали на пределе своих возможностей. И я еще успевал думать, что мне повезло с первым. Как ни странно, мы с ним подходим друг другу идеально, понимаем друг друга без слов. Словно вечно летали вместе. Как жаль, что мы не заметили этого раньше, в наш первый полет. Тогда не произошло бы печального перелома нашей жизни. Но мы ненавидели друг друга, мы ничего не хотели знать. И меня даже не тревожит то, что он первый, а я второй. Я чувствую себя на своем месте. Вскоре стало не до мыслей, вообще каких-либо. Земля все приближалась, и я понимал, что, если выживу, всю жизнь буду видеть кошмары об этом. Мы с Димой еле справлялись ценой огромных усилий. Не вовремя напомнила о себе раненая рука. Я чувствовал, что долго не продержусь, что вот-вот потеряю сознание. И тогда все пропало, и все жертвы будут на моей совести. Я про себя ругал ребят за то, что не дали мне принять обезболивающие. Может, было бы легче. Снова потекла кровь, капая на приборы. Рогов заметил это и обернулся ко мне. В его глазах застыл ужас. Но я кивком указал, что смотреть надо вперед. А там к нам стремительно приближалась земля. Уже совсем близко, одно неверное движение, и нам всем конец. Такого напряжения всех сил я не знал никогда. В голове билась одна-единственная мысль: не терять сознания. Я должен продержаться, необходимо спасти всех людей, тех, кто сейчас в салоне ожидает своей участи. Я был настолько сосредоточен, что даже как-то пропустил сам момент посадки, когда, наконец, наш самолет поехал по земле. Я все удерживал штурвал, и только когда самолет остановился, понял – спасены. Спасены Дима, Стас, Анна, Лена, пассажиры… а вот насчет себя я был далеко не так уверен. Слабость, которой я долгое время старался не поддаваться, теперь в полной мере накатила на меня. Я выполнил свой долг, и больше не за что бороться. Действительно, я сделал, что мог. Только обидно вот так умирать, я же молод, я только встретил свою любовь. Я сумел избавиться от жившей в душе ненависти, простив врагов. Я, наконец, решился стать хорошим старшим братом. Только-только собрался по-настоящему жить… Но жизнь – коварная обманщица, никогда не знаешь, какой фортель она выкинет. И не слишком ли поздно подает надежду на лучшее. Я чувствовал, что теряю сознание, словно через вату доносились слова Димы. Он говорил о том, чтобы я не смел умирать, что все будет хорошо, все наладится. Только я не должен, не имею права их оставлять. Велел Стасу срочно звать Анну, тот убежал в салон. А я последним усилием воли сжал руку Димы и прошептал ему (я был уверен, он вслушивается в каждое слово): «Я горжусь тем, что летал с тобой, Дима. Ты настоящий первый пилот, профессионал. Не верь никому, кто считает иначе». Он сжимал мою руку и качал головой. Мне даже показалось, что он плачет (во что, впрочем, не поверю никогда в жизни). Потом прибежала Анна. Она с ужасом смотрела на меня, а потом командным голосом велела подать ей то одно, то другое. Я уже не мог расслышать слова, для меня все сливалось в равномерный гул. И когда сознание окончательно покидало меня, мелькнула мысль, что если удастся очнуться, все придется начинать с нуля, но, не смотря на это, мне до одури хочется жить.