Противоречие ведёт вперёд

Дрим совсем не понимал На’ви. И Джорджа, как ни пытался, понять не мог. На Пандоре всегда или слишком жарко, или слишком холодно. Джордж был таким же. Дриму иногда казалось, что он сам и есть Пандора, что здешнее солнце живет в его улыбке, а холод ночи — в глазах. Напряжение между ними висело в воздухе с самой первой встречи, и это не было удивительным. Джорджа раздражало все в Дриме: то, как он коверкал их язык, как неумело обращался с оружием, как спрашивал о том, что в их племени знали даже дети. Его смешили его солдатские, дикие повадки, смешили ладони с лишним пальцем. Дрим был просто идиотом в его глазах. Наверное. Чужак, пленник, друг. Возлюбленный. Джордж не был готов. Сын Великой Матери. Сын Эйвы. Джордж всю жизнь следовал её зову, чувствуя, как и все, мысли, эмоции, переживания Древа Душ. И это казалось правильным. До тех пор, пока Великая Мать не выбрала его. Это должно было быть ошибкой, думал он. Потому что Дрим не был похож на них, как бы ни пытался. Пусть внешне он и не отличался от настоящих На’ви, все остальное кричало: чужой, чужой, чужой… Но, стоило признать, Дрим старался. Казалось, что он не сильно переживал о том, что его союзники предали его, оставив в руках врагов. Собственное фактическое предательство человеческой расы волновало, кажется, ничуть не больше. Дрим сам себя не понимал: он бывший морпех, он за всю жизнь только одному и был обучен — убивать. Но Пандора — или все же Джордж? — изменила в нем это. Он учился. Чувствовал себя посторонним, заглядывающим внутрь, но быстро привыкал. Привык к тому, что все вокруг — живое, дышащее, нужное. Что даже обычный листок нельзя сорвать без разрешения Тсаких — совсем не как на Земле. Джордж оказывал помощь в его обучении: после трех шлепков по ладоням Дрим начал думать, прежде чем тянуться ко всему, что казалось съедобным. Джордж мог морщиться сколько душе угодно — все равно следовал за ним, помогал, подсказывал. И как бы не пытался скрывать, в тайне радовался, когда Дрим достигал успеха. Дрим, впрочем, и сам умело притворялся, что не замечал редких улыбок своего наставника.

***

— Я не знаю, как у вас, демонов, происходит это, — загадочно пробормотал Джордж, умело пробираясь через длинные ветви Древа Душ. — Не знаю, имеете ли вы вообще представление о таком. Дрим следовал за ним, пока они не дошли до мелкой поляны, окруженной сияющей лозой. — Ты оказался сильным воином. Эйва благосклонна к тебе, она признала тебя Оматекая, — он не решался обернуться на Дрима. — Тсаких считает, что теперь ты имеешь право выбрать себе партнера. Джордж отошел на пару шагов, взяв в руки семя священного дерева. Он не понимал Дрима и не понимал себя. Не понимал, почему сердце бешено билось в груди, как обычно бьется при первом полете на икране, или в сражении… — У нас много славных женщин. Минкс — лучше всех поёт, — голос был дрожащим и прерывистым, будто он вот-вот заплачет. — Мне не нужна Минкс, — спокойно ответил Дрим. Дрим лукаво усмехнулся, заставляя Джорджа взять себя в руки: он сдул душу со своих ладоней, неумело скрывая улыбку. Развернулся и продолжил, уже настойчивее: — Карл — хороший охотник… — Да, хороший, я знаю, — перебил Дрим. — Но я уже выбрал. Теперь он должен выбрать меня. Джордж затих. Его дыхание замирает в груди. Его рёбра горят. Не двигаясь, не раздумывая, Дрим прикасается ладонями к его плечам, прижимает к себе — несильно, почти невесомо. Джордж всего этого переварить не может, даже дрожит от неожиданности. Прикладывает голову к чужой груди, слушает знакомое сердцебиение. Спокойное и мощное. — Он тоже выбрал. Встретившись взглядами, новыми, изучающими, трогательными, какими они еще никогда не смотрели друг на друга, они замерли, позволяя самим себе раствориться в этом моменте. Дрим аккуратно провел рукой по чужому затылку, прикоснулся к косе. Джордж немного рвано, даже нервно вздохнул. Он только с виду такой дерзкий, внутри — мягче ваты. Дрим так и оставил руки на спине Джорджа, будто ожидая одобрения — тот ждать не заставил. Перехватил его ладони, перебросил косу через плечи, тут же ловко поднося косу самого Дрима поближе. Он оголил цахейлу, и Дрим застыл, засмотревшись на нее. В глубоком смирении с неба смотрели звезды. Иные дни лучше забыть, но этот не из их числа, думалось Дриму. Его поразило то, что он видел теперь первый раз в жизни и чего, вероятно, больше уже не случится видеть: мир, не похожий ни на что другое, — мир, где так хорош и мягок лунный свет, точно здесь его колыбель, где нет жестокости, нет лжи, а в каждом растении, в каждом могучем звере чувствовалось присутствие тайны, обещающей жизнь тихую, прекрасную, вечную. И все же более всего его поражал Джордж. Они поднесли кончики кос друг к другу: те соединились, слились, установили связь. Один шаг — и они стоят почти вплотную, а под кожей оживают нервные окончания, сплетаясь, сжимаясь, мешая дышать от избытка чувств. Весь поток невообразимых ощущений, хлынувших в сознание, подсознание, тело и даже в душу Дрима, нельзя было передать одними словами. Ему казалось, что он чувствует каждый сантиметр тела Джорджа; что он подслушивает каждую мысль, мелькающую у него в голове; что разделяет каждое его физическое ощущение. Их тела были единым целым. Единым целым… Каждая мышца была натянута, будто струна, а невероятный, непереносимый, томительный жар изводил каждую клеточку, каждый нерв. Дрим подумал, что наконец понял Джорджа.