Powered by her

      Даша обожает анимацию и кошек. Мультики поднимают настроение яркими цветами и неизменно хорошим концом. Усатые-полосатые прячут коготки в пушистых лапках, радуются мелочам вроде залитого солнцем подоконника, мелодично мурлычут и дают себе девять шансов на счастье.       Лепс с ожесточением выдергивает свечки из торта, залпом выпивает стакан виски, задергивает шторы при виде заката и допоздна читает книгу о древних религиях, не решаясь лечь спать. Ему кажется, будто за все эти годы он чаще умирал, чем жил, но не нашел ответов и смысла ни в жизни, ни в смерти.       Ей тридцать шесть. У нее колючие черно-красные дреды, исколотые пирсингом уши, губы, брови, потертые «Мартенсы» и старый мрачный клоун на правом плече. Она мечтает о скейтборде и новых сериях «Тома и Джерри».       Ему шестьдесят. У него больше нет семьи. У него не осталось ничего, кроме неудобного кожаного дивана, студии, музыки и Даши. А он чувствует надежду вместо тоски и творит глупостей больше, чем в шальной юности.       Нуки спокойна — в ее серых глазах разливаются жидкое серебро и северное море.       Нуки грустит, и они тускнеют, будто небо в октябре или прах остывшего костра.       Нуки постукивает карандашом по обложке потрепанного блокнота, и задумчивый взгляд заполняют хаос и тьма, что чернее самой безлунной ночи.       Нуки на сцене, и они сияют — ослепительно, как если бы разом взорвались тысячи звезд… Или загорелся весь мир.       Нуки обводит глаза ярко-синим карандашом, и Лепс не решается взглянуть, потому что в них бушует яростный, неукротимый шторм.       Они манят его в бескрайнее небо. Они тянут его на самое дно.       Даша просит примерить знаменитые темные очки и сама снимает их, ненарочно скользя нежными пальцами по вискам. Он стискивает зубы и чувствует, как разгоняется пульс, а от гулких ударов сердца вот-вот треснут ребра.        — Тебе идет.       Она оглядывается в зеркало на стене и недоверчиво морщит нос, но очки все же не отдает. Лепсу ничуть не жаль. Нуки носит их с собой и надевает, спасаясь от толпы фанатов на улице, но никогда — рядом с ним.        — Мне не хочется от вас прятаться.       Он не может попросить ее перейти на «ты»: в бесконечных попытках скрыть свою тайну у него, похоже, начинается паранойя.       Его тянет подарить Нуки мир, а ей как будто ничего от него не нужно.       Они совсем рядом, но ничуть не вместе.       Любить Дашу — горячо. Она терпеть не может сладкий чай, а в кофе, крепкий, двойной эспрессо, всегда добавляет соль и тонкий ломтик недозревшего лимона. У Лепса сводит скулы, и на душе скребут кошки.       Она не курит — но каждый раз возникает будто из воздуха, садится рядом на тротуар и протягивает ему зажигалку. Нуки откуда-то знает, что он теряет их чаще, чем тянется к сигаретам. Под трехдневной щетиной на щеках проступают алые пятна. Ее серебристая зажигалка — в виде обнаженной женщины.       Ему хочется видеть знаки, потому что надо во что-то верить, а Бог покинул его ровно в ту минуту, когда он впервые посмотрел Даше в глаза.       Через дорогу от студии — густой лес с узкими извилистыми тропинками, треском сухих веток и пустых шишек под ногами и доверительным шепотом столетних сосен. Отчего-то Лепс испытывает трепет, едва вступая солнечным днем в его тень. Нуки рассказывает, что за лесом есть озеро с такой чистой водой, что в нем теряются отражения. Он не может найти в себе смелости пойти за ней.       Пугающе правдивая аллегория их жизней.       Даша не признает чужих дорог, а потому возвращается из леса вся в порезах и свежих синяках. Она смеется и отбивается от Игоря, что с недовольным ворчанием пытается обработать ей хотя бы рассеченную веткой бровь и царапину на щеке. Лепс наблюдает молча, украдкой. Ему не смешно. Для Нуки каждая ссадина — словно повод для гордости, блестящая алым медаль за храбрость и желание жить.       Она торопится, как если бы чувствовала в воздухе что-то плохое и неотвратимое, но никогда об этом не говорит. Страх Лепса, что ее может не стать, доходит до абсурда.       Любить Дашу — тревожно. Она тонкая, хрупкая, холодная, полупрозрачная. Острые скулы, косточки на запястьях, бирюзовые переплетения вен на мраморной коже. Лепс ищет любой повод ее коснуться — убедиться, что его неземная девочка и правда существует, — и в последний момент всегда отдергивает руку, боясь сделать больно.       Но еще он думает о том, что внутри у нее не кровь, а раскаленная сталь, и однажды она сама безжалостно его сломает.       Бывший наставник — первый после Кэша и АйДи, кому Даша поет свои новые песни. Он вечно опаздывает на ее репетиции и слушает нарочито небрежно, потому что до дрожи боится уловить в резких, бьющих наотмашь строчках что-то особенное. О себе. О Нуки. О минутах и сантиметрах между ними.       Лепс точно знает, что ему не место в стихах Даши. Она ждет, с показным волнением и искрами веселья в глазах, а он смотрит сквозь, в пустоту, молча кусая губы. И ненавидит себя за это. Его подташнивает от привкуса крови, тоски и смерти.       Нуки не нужно ничего ему доказывать.       Любить ее — горько. От нее пахнет травами, воздухом после дождя и почему-то грейпфрутом. Она протягивает ему посыпанную сахаром розовато-оранжевую дольку и Лепс нервно сглатывает, чувствуя на губах то, чего никогда не случится.       Но это не страшно, не страшно, не страшно.       Просто оставь ее рядом со мной, Господи, верую, умоляю.       В день, когда она уйдет, на него обрушится небо.       Его отрицание — волна гневного цунами, ком грязного снега, жгучая песчаная буря и стеклянное крошево в легких.       Его гнев — порванные струны, порезы на пальцах, рваные белые строки, истошный крик под водой.       Его торг — забытые молитвы, обожженные сигаретой губы, кровавые полумесяцы на ладонях, острый карниз окна.       Его депрессия — вкрадчивые голоса в голове, боль, лихорадка и бред, перебитые крылья бабочек под ребрами.       Его смирение — почерневший горизонт, взрыв сверхновой, слепяще-красный рассвет, прекрасный новый мир.       Чувства к ней — бесконечная вереница больных, шершавых, неловких слов, среди которых никогда не найдется простого «люблю». В сравнении с ней оно ни о чем: в нем лишь плоскость, пошлость и звенящая, тоскливая пустота. Лепс не сомневается, что Нуки исчезнет, чуть только он попробует сказать ей… Такую глупость.       Она — его свет, притяжение, начало и конец.       Та, с кого все началось и к чему неизбежно вернется.       Об этом не скажешь, не объяснишь, не признаешься человеческим языком.       Недосказанное выкручивает руки, туманит взгляд, хватает за горло, смешивается с кровью и закипает в артериях, заставляя гореть каждую клеточку тела.       А Даша сочиняет все новые песни, мечтает о теплом море и прилежно учит тайский. Лепса бросает в дрожь при виде витиеватых иероглифов в ее тетради и мысли, что она не вернется.        — Мне нравится придумывать себе другие жизни. В одной их них у меня жаркое лето, морские черепахи, Будда и молчаливые руины умерших городов.       Она азартно шуршит страницами и показывает ему свои рисунки. Белоснежные листы исчерканы решительными, размашистыми контурами. Лепсу хочется провести по ним пальцами, но те слишком дрожат.        — И ты бы, не оглядываясь, променяла свою на одну из этих, придуманных?       Он почти ненавидит этот долгий, пристальный взгляд, но готов упасть на колени перед ее улыбкой.        — Нет. Никогда.       Любить Дашу — одиноко. Она улыбается жизни, будто загнанный в угол хищник, смотрит прямо, недоверчиво, с вызовом. Вокруг нее все горит, а она наслаждается обугленным небом и снегопадом из пепла. В ее мире всегда война — Лепсу просто хочется жить.       Они ничуть не похожи, но его душа отчего-то видит в душе Нуки родную. Единственную. Ту, без которой больно. И рвется — к ней или напополам.       Лепс почти смирился, что его дурные, неуместные, ломаные чувства — это навсегда, неважно, осталось ему жить секунду или столетие. Он не хочет спасаться.       Альбом с каверами почти готов, остается лишь одна, самая важная, самая громкая, песня. В серых глазах разгорается пламя и пляшут пьяные черти. Она знает, как не оставить ему выбора.        — Спой ее мне.       Даша с ним играет — без правил, уверенно и жестоко. Лепс сдается без боя.       Чувства к ней — это связанные руки, потерянный голос, треск льда под ногами, насмешливый оскал Игоря и прохладное сочувствие в глазах Сергея.       Она — не счастье, не спасение, не ответ…       Но ему без нее не жить.       В кино идет новый мультик. Этот рыжий кот слишком обаятелен и нахален, чтобы погибнуть в финале.       Она хлопает в ладоши, восхищаясь очередной искусной аферой, нетерпеливо подается ближе к экрану и хватает его за руку в особенно смешной момент.       Это наивно, опасно, грустно и бессмысленно.       Любить Дашу.       Лепсу не нужны нарисованные жизни. Ему дороже та единственная настоящая, в которой есть Нуки.       Пусть она будет девятой.       Или длится вечно.