*****
23 февраля 2023 г., 02:51
Рюкзак с хабаром был почти неподъемным и это грело Русу Гусю душу. Он пер с упорством, достойным восхищения, уже представляя толстые пачки денег, которые выложит на обтрепанную стойку Сыч, вкус нехитрой похлебки и блаженную ночь в тепле. До «Скадовска» оставалось всего ничего — вдалеке уже показались заржавленные остовы портовых кранов и странная конструкция на палубе «психобаржи», сооруженная в незапамятные времена Ноем для привлечения внимания публики к своему «ковчегу». От кранов до «Скадовска» рукой подать. А там уже и деньги, и выпивка, и долгожданный отдых.
Рюкзак тянул к земле, не позволяя даже толком выпрямлять натруженные ноги, которые начинало порядком потряхивать при каждом шаге. Пожалуй, стоило послушаться голос разума, советовавший припрятать часть на потом, а не рвать задницу в попытке дотащить все и сразу. Но не бросать же прямо здесь! Зря он что ли по «Железному лесу» среди «электр» ползал, зря в аномальном болоте мок, рискуя свариться в ближайшей «газировке», зря под дождем всю ночь проторчал, ожидая пока снорки не нажрутся и не оставят в покое те трупы, чтобы он мог спокойно подойти и собрать все что осталось ценное? Разумеется, не зря. Путеводной звездой замаячил вдалеке огонек костра, горящего на палубе «Скадовска» денно и нощно в любую погоду подобно маяку на берегу бушующего моря. Какие-то считанные километры по пересеченке, сначала вниз, а потом по колено в воде через укрытую сумерками топь, полную невидимых опасностей. Рус, не будучи дураком, решил забрать немного в сторону и проделать остаток пути по ровной местности — сначала по дороге до Преображенского моста, потом через сам мост, мимо лесничества и кранов, а там уже можно и еще немножко помокнуть. Хоть и дольше получалось, но зато по местности, где шансов увидеть потенциальную опасность гораздо больше, как и шансов принять наиболее верное решение, чтобы ее избежать.
Энергетический напиток всегда казался Русу отвратительным на вкус — кислый, аж скулы сводит, да еще и с ароматом не пойми каких ягод, словно создатель этой бурды не мог определиться, какой будет лучше, и вбухал всего и сразу, лишь бы перебить вкус той химии, из которой она состояла. Рус отшвырнул пустую банку куда-то в кусты и не без опаски ступил на потрескавшийся асфальт.
Мост Преображенского всегда пользовался у сталкеров дурной славой как место гиблое и жуткое. Его обходили стороной, предпочитая ровной дороге продирание по буеракам по колено в грязи и риск нарваться на засевшую в густых зарослях камыша и рогоза болотную тварь, и тому было объяснение: смертоносные аномалии, облепившие мост сверху донизу, чуть ли не на всю длину. Особенно много их было со стороны лесничества.
Аномалий Рус не боялся. Был конечно же рациональный страх за собственную жизнь, диктуемый элементарным инстинктом самосохранения, но так, чтобы панически, нет. В свое время он походил в учениках у самого Гарика, того самого, прославившегося на всю Зону как первый, кто сумел проложить наземный путь из окрестностей завода «Юпитер» до самой Припяти. От него Рус и получил свое заурядное прозвище — якобы ходит вразвалку, как гусь лапчатый, да еще и шею при этом вытягивает. По началу Рус обижался, но потом пришел к выводу, что гусь — птица полезная, не зря же про нее столько высказываний и поговорок: «Гуси спасли Рим», раз; «Как с гуся вода», два; «Ворона гусю подражала — ногу сломала», три. Не считая всем известного «Гусь свинье не товарищ».
Попав на вольные хлеба, Рус быстро нашел свое место под солнцем, став неплохим сборщиком всего, что плохо лежит и что представляет хотя бы минимальную денежную ценность. Кто-то из менее удачливых товарищей даже предлагал перенаречь его Пылесосом, но новая кличка не прижилась. Сказывалось то, что первую Рус получил от опытного и весьма уважаемого человека, а это дорогого стоило.
Вот и теперь, попав в весьма щекотливое положение, Гусь не потерял задора и продолжал уперто шлепать по мосту, тщательно выискивая проход между многочисленными «трамплинами» и «электрами», даже про голод и усталость забыл, ибо он птица не только гордая, но и выносливая. И вот уже по правую руку от него старая военная «Нива» со спущенными, вывернутыми колесами, по левую — заветренный человеческий скелет в обрывках сталкерского комбеза, а впереди — обрыв и узкая полоска дороги, над которой реет смертоносное марево очередного вселенского оксюморона, или, в просторечье, аномалии. Рус удвоил внимание и принялся тщательно выбирать единственный правильный путь, прекрасно понимая, что второго шанса может не представиться. Последний выброс в очередной раз перекроил аномальную карту и, по всем подсчетам, выходило, что безопасно попасть на ту сторону можно было лишь рискнув перебраться через обветшалую балюстраду и пройти всего полтора метра по самому краю моста. Или вернуться назад и обойти по низу. Гусь выбрал первое и, подтянув лямки, решительно перевалился через низкий бетонный заборчик.
Вот уж не зря говорят, что самый короткий путь в Зоне не самый безопасный, а самоуверенность — страшнейший из смертных грехов! И откуда только это ворона взялась? Спикировала откуда-то из темноты, да прямиком в морду. Вороне-то ничего — отскочила и с карканьем унеслась, а вот Гусь от неожиданности опору потерял и, выдав короткое, но емкое, «блять!», полетел вниз, каким-то чудом успев сгруппироваться, шваркнулся на сыру землю, прокатился по склону и раскинулся в стоялой грязи контуженной жабой, пытаясь ухватить хотя бы глоток воздуха. Поняв, что лежит на животе, а расправить грудь мешает тяжесть рюкзака, кое-как перевернулся на бок и выпростался из лямок. Первый вздох отдался болью. Сам того не желая, Рус издал сдавленный крик и тут же стиснул зубы, боясь привлечь чье-либо внимание к своей персоне. Хорошо, если это будет кто-то из своих, пускай и незнакомый. А если нет?..
***
Над проклятым мостом кружило воронье. И чего ему не спится в этот час? Рус смотрел в темное небо, желая увидеть хотя бы маленький просвет в темном занавесе грозовых туч, но не находил. Очередная попытка встать не завершилась успехом. При этом его чуть не вытошнило — нечем было. Лишь стойкий привкус шампуня после употребления бодрящего коктейля, тяжесть в голове, промозглый холод, да слабая колкая боль где-то в груди. Наверное, именно так выглядят последние минуты перед полным забвением… Рус настолько ушел в себя, что не сразу обратил внимание на тихий треск в камышах. Подошедший мужик бесцеремонно потыкал его палкой и лишь потом засветил тусклый фонарик. — Живой, значит, — констатировал кто-то, судя по очертаниям, крупный и порядком растрепанный. — Чьих будешь? — Местный я. Со «Скадовска». Помоги, будь другом, к доктору мне надо, — Рус выразительно покосился на свой рюкзак, прекрасно понимая, что сейчас его никому ненужная жизнь полностью зависит от решения вышедшего из темноты оборванца. А ведь тому даже до корабля его тащить не надо чтобы разжиться — достаточно просто подождать пока он испустит дух. Или добить, чтоб не мучился. Смотря на что совести хватит. — У меня там еще есть, — попытался надавить на жадность незнакомца Гусь, — только аптечку дай, иначе кранты мне. — Оттуда, что ли, упал? — уточнил оборванец, указав лучом фонарика на мост. — Угу, — Рус уставился на пришлого самым жалобным взглядом, на который был способен. Он бы и слезу пустил, будь гарантия что это поможет, но мужик был явно не из впечатлительных. — Значит так, мне брат говорил, а он у меня знающий в этих делах, что если человек упал с высоты, то двигать его нельзя — можно еще больше навредить. Ты полежи пока, а я за ним схожу. Только вставать не пытайся. Вот… В груди у Руса весьма ощутимо екнуло и к горлу подступил комок. Хотелось крикнуть «К черту брата! Просто подставь мне плечо, помоги дойти до этой блядского судна и рюкзак с хабаром твой! У тебя, небось, и брата-то никакого нет! Не хочешь помогать, так и скажи, подонок», только вот смысла особого не было: вряд ли мужик изменит свое решение после подобных слов. И он смолчал, предпочитая беречь силы на случай если пройдет кто-то более сговорчивый. Оборванец тем временем снял с себя плащ, укрыл им Руса и принялся набрасывать сверху камыш, легко выдергивая жесткие стебли вместе с комьями грязи. Вскоре Гусь оказался надежно укрыт от чужих взглядов под толстым слоем растительности. Стало немного теплей, хоть и несло от плаща так, будто его не стирали со времен всемирного потопа. — Это на случай, если звери. Эх, жаль, Вася со мной пойти не захотел. Все, жди… — И кто тут у нас такой летун? Санечка, ты бы его хоть из лужи вытащил. Еще, чего доброго, птичий грипп подхватит. Ну-ка, посмотрим, кто тут у нас… замечательно… Успевший слегка пригреться и задремать, Гусь неохотно разлепил веки и принялся разглядывать нового пришельца, благо света стало побольше. Второй мужик оказался под стать первому — такой же крупный и одетый во что горазд: штаны от австрийского «камуфла», китель от украинского, из-под него виднеется побитый молью свитер, какой-то то ли шарф, то ли бабкина шаль, на шее. Завершали образ высокие резиновые сапоги не первой молодости и обтрепанный по краям брезентовый плащ. У первого, как выяснилось, наоборот, штаны были украинскими, а китель австрийским, будто они ухватили без разбору из одной кучи, не придав никакого значения комплектации. Оба носили короткие бороды, да и в целом мало чем отличались друг от друга. Разве что у первого, того, который нашел Гуся, из-за спины выглядывала двустволка, а тело опоясывал патронташ. У второго из оружия ничего серьезного, кроме ножа и пистолета, не наблюдалось. Отличать их можно было только по речи: первый говорил серьезно, а второй шутил и балагурил почти без остановки. — Так ты ж сам как-то рассказывал, что бывает, если посадить, или даже слегка подвинуть. — Видал, какая гуля на лбу? Прелестно. — Очень. — Что тут еще у нас? Перелом… еще перелом… и еще перелом… о, ссадина. Превосходно! Если бы все птицы летали как наш дорогой… тебя как звать, птичка? — Рус. — Ну так вот, если бы все птицы летали как Рус, в мире остались бы одни страусы. Ну-ка, Русик, следи за пальцем… какая прелесть. Голову тоже повредил. Значит мозги есть. Санечка, нам срочно нужно вон то весло. Надеюсь, оно еще крепкое… — Что, даже пули жалко? — Гусь всхлипнул и снова попытался встать, не желая, чтобы его добивали как собаку. — Зачем тогда весь этот театр устроили? — А затем, что с поломанной ногой ты не дойдешь. Санечек, и еще что-нибудь подходящее найти постарайся. Ты ж мой страус! Глазки как у Васьки. И как ты их находишь, Сань? — Чутье. Услыхав во второй раз за вечер о каком-то Васе, Рус немного успокоился и преисполнился надежной: раз тот жив, значит, быть может, он тоже будет… а мужики странные… Смекалке Саниного брата можно было поаплодировать стоя: то, что он соорудил в кратчайший срок буквально из говна и палок, а точнее из весла, какой-то жерди, двух плащей, веревок и ремней, можно было смело патентовать как полезнейшее изобретение. По крайней мере, Гусь подобного никогда раньше не встречал. Все дело в том, что его конструкция оставляла руки свободными — самодельные носилки держались при помощи петель из все той же веревки, накинутой на тела крест-накрест, наподобие портупеи. Ничего сложного, на первый взгляд, но Рус бы до такого не додумался. В далекие школьные времена на уроках НВП их учили, в том числе, различным способам транспортировки раненных. Русу тогда очень хотелось, чтобы на роль пострадавшего выбрали именно его. А что, лежишь себе на носилках, обмотанный бинтом, и прикидываешься шлангом, пока товарищи тебя тащат. Красота. Теперь же он на собственной шкуре убеждался, что быть раненым не так уж и весело: болтаешься, как мешок с компостом, между двумя сопящими и оглядывающимися по сторонам людьми, совершенно беспомощный и полностью от них зависящий, а из развлечений — только в небо смотреть. От «промедола» мутилось сознание, но даже в таком состоянии Гусь понял, что несут его не туда. — Кажется, «Скадовск» там, — он указал в нужном направлении и снова пристроил перебинтованную руку на груди. — А ты знаешь, что на «Скадовске» не человеческий врач сидит, а ветеринар? Его учили у коров запоры лечить, а не людей на ноги ставить. — Слышал. Но ведь у него же опыт. Давно уже на людей перешел. Еще когда меня Гарик впервые сюда привел, он уже там сидел. Знаете Гарика? — Так если тебе все равно, кто тебя будет лечить, какая тебе разница? — Хотелось бы в привычном месте оказаться. — Заткнитесь пожалуйста. Я из-за вас округу не слышу. — Извини, Санек. До этой ночи Рус думал, что неплохо знает Затон и его окрестности. Оказалось, нет. Вскоре он совершенно перестал узнавать окружающую местность. Он списал это на временный провал в памяти из-за того, что сильно приложился обо что-то головой, и решил не заморачиваться: нужно будет — отыщет дорожку. — Ну как тебе? Они специально встали так, чтобы Русу было удобнее смотреть, даже приподняли носилки с одного края. А посмотреть было на что: ушедший по самую ватерлинию в болотную грязь буксир, там и сям изъеденный ржавчиной, выглядел на фоне светлеющего неба внушительно, подобно черепу древнего исполина. Покрышки, которыми были обвешаны его борта, от времени обветшали и скукожились, по самим бортам зацепились упрямые стебли вьющихся растений, рядом вырос кустарник, а на палубе там и сям торчала мелкая поросль и трава. Земля понемногу затягивала в себя этого представителя древней могущественной цивилизации, но даже ей не хватало сил, чтобы справиться с его мощью. — Здесь тебе не «Скадовск», конечно, но тоже весьма достойная посудина… — Опять где-то дырку нашел, — перебил Саня. — О, Васька. Ты как оттуда выбрался, негодник? Лохматый псевдопес присел на передние лапы, будто поклонился, и принялся радостно вилять хвостом и носиться вокруг, ластясь то к одному, то к другому. Потом обнюхал оторопевшего Руса, дружелюбно ткнулся носом ему в щеку и потрусил вперед. Они остановились у кормы, опустили носилки на землю и выбрались из своей «сбруи». Санин брат взобрался на палубу, втащил наверх Руса, словно тюк, достал откуда-то гаечный ключ и принялся откручивать какие-то лишь ему известные гайки сбоку от двери. Только теперь Рус увидел у него на спине свой рюкзак. А он-то думал, что странные мужики припрятали его где-то под мостом, уж больно бодро они шли. Дверь отворилась почти без скрипа — петли явно были смазаны, что не вязалось со внешним обликом судна и навевало на мысли, что бывают они здесь часто. — Ты его пока в «залу» отнеси, а я разберу эту фиговину и приду. Суровый Саша угукнул, нацепил на лоб фонарик и подхватил Руса на руки. Его брат тут же выдал шуточку про жениха и невесту, от которой Гусь смутился, не зная, куда деть глаза от стыда. Саша остался абсолютно спокоен, даже бровью не повел. — Как говорится, добро пожаловать. Внутри буксир сохранился гораздо лучше: краска, хоть местами и слезла, почти не выцвела, на стенах сохранились надписи и таблички, мусора на полу практически не было, да и в самом воздухе витал запах мазута и солярки, мешающийся с чем-то съедобным, словно на камбузе еще совсем недавно готовили. Спустившись по трапу и миновав короткий коридорчик, Саня уверенно дернул ручку и перешагнул через высокий порог — комингс. Оказавшись в небольшой, скромно обставленной кают-компании, он уложил Руса на узкий диванчик и принялся разжигать на низком столике керосиновую лампу. Сам столик был застелен ветхой плюшевой скатертью желтого цвета, на которой были нарисованы розочки. Помимо лампы на столике стояли массивная стеклянная пепельница и высокая хрустальная ваза с букетом полевых цветов, и лежало несколько старых журналов. Псевдопес проскользнул следом и улегся в углу. — Что, необычно здесь такое увидеть? — заметил его реакцию Саша. — Юрка красоту любит. И раньше любил. Но раньше было нельзя, а теперь можно. Мне тоже нравится. — Юрка, значит. Вы ведь мне так и не представились. Только он твое имя раз двадцать на все лады произнес, а ты его ни разу. Саша плавно переместился к металлическому шкафчику, достал и разжег примус, поставил чайник и принялся открывать консервы. — Раньше у нас их не было. А потом мы их друг другу придумали, — тихо произнес он, не оборачиваясь, продолжая ковырять ножом банку. — Мы не привыкли представляться. — Не было? Такого не бывает. — Были клички. А имен не было. Его звали Ливси, был такой доктор в одной книжке, он тоже умеет лечить, но откуда — не помнит. Если бы он не был уверен, что справится, мы бы отнесли тебя на «Скадовск», к тому ветеринару. — А тебя как звали? — Трактор. Нас тогда много таких было. Кто погиб, кто к кому-то прибился. Мы с ним больше не хотели жить по чужим законам и правилам, и поэтому мы… — Русик, как бы так спросить, чтоб ты не обиделся, — донесся из коридора бодрый голос Юрки, — ты кирпичей, что ли, где-то наворовал? Я, пока донес, думал, что у меня позвоночник в трусы высыплется. — Теперь это наше. — Ой, так это наши подарки? Как мило. Так что ж ты сразу не сказал, Санек? Мне было бы гораздо легче. Своя ноша-то, как известно, не тянет. Ну да ладно. Давай открывать? — Открывай. Юрка уселся прямо на пол и принялся разбирать рюкзак. — Так, что тут у нас? — К бликам хрусталя добавилось мерцание рассыпанных по столику артефактов в количестве семи штук — Рус планировал выручить за них неплохие деньги. — Красота. Пригодится. А вот этим мы не пользуемся, — указал он на лежащие на дне свертки патронов, автоматные магазины, оптические прицелы и глушители. — Но зато это можно продать и купить то, чего хочется. В разумных пределах. Сань, ты чего бы хотел? — Киевский торт. — А где его купить? — В Киеве, Юр. Но нас с тобой туда не пустят. Мы теперь местные жители. Мы, а не этот… страусенок. Ты обещал им заняться. — Да, точно. Но сейчас он больше на картошку похож. Такой же грязный. — Вася тоже был грязный… … Вторые сутки без сна доконали его окончательно. Действие энергетика прошло и бодрствовать становилось все труднее. А тут еще этот укол, без которого он бы уже на стенку полез… Рус то полностью выпадал из реальности, то впадал в полудрему, чувствуя, как его ворочают, стаскивают одежду, протирают чем-то влажным, заново перевязывают, слышал обрывки фраз, шорохи, стуки, звон, скрежет когтей, далекий выстрел… а потом перестал… … Сознание вернулось, заполнив его личный «эфир» новыми звуками и картинками. Хрустальные блики исчезли, да и сама обстановка сменилась. Теперь он был один в маленькой двухместной каюте, а в пыльный иллюминатор лился тусклый дневной свет. Давненько ему не приходилось спать раздетым, да еще и в настоящей постели, а не на грязном матрасе в общем «кубрике» «болотного ледокола». Если бы не обстоятельства, приведшие его сюда, можно было даже от души порадоваться такому событию. Приподняв одеяло, Рус увидел, что перемотан бинтами, а то и просто полосками ткани, не то чтобы как мумия, но порядочно. Сломанная нога была плотно зафиксирована при помощи дощечек и пристроена повыше, для чего под нее подложили плотно скрученный ворох тряпья. Рядом лежало с пяток заживляющих артефактов, три из его собственного улова и еще два других, причем, один из них — редчайший «светляк». Похоже, для Юрки здоровье человека дороже денег. А может, и нет. Кто их поймет, этих чудаков? Имен у них, видите ли, не было. Не помнят. Хотя, что-то ему такое Гарик рассказывал, связанное с этим. Надо будет потом при случае народ порасспросить. На прикроватном столике обнаружилась записка, придавленная фарфоровой чашкой с позолоченной ручкой, а под ней — пара таблеток на чайном блюдце. «Принять все сразу после пробуждения. Хуже не будет, но легче станет» «Мог бы и не уточнять» — подумал Рус и проглотил таблетки, запив их водой, в которой, судя по привкусу, было растворено какое-то лекарство. — Интересно, сколько время? — произнес он вслух и потянулся, насколько позволили повязки. И все же приятно иногда вот так вот поваляться. — А ты что, куда-то спешишь? — в каюту ввалился один из братьев и утвердительно кивнул, увидев, что инструкция уже выполнена. Вскоре Рус научился безошибочно различать их не только по манере говорить. Сначала по глазам: у Юрки они желтые, как у кота, взгляд открытый и немного рассеянный, а Саня обычно смотрит угрюмо, чуть исподлобья, и глаза тусклые, то ли серые, то ли голубые, как дешевый кафель в старой больнице. Потом по мимике — у Юрки она богаче, как и словарный запас. А потом как-то незаметно они стали для него совершенно разными. Теперь он бы не перепутал их даже в полной темноте, узнав, кто перед ним, по голосу или прикосновению. Юрка любил что-то придумывать, но с ним было невозможно поговорить ни о чем серьезном — отшучивался. Саша обычно был собеседником немногословным, говорил чаще по делу и был склонен видеть во всем плохое, но именно от него Рус узнал об их примерном местоположении, и это было довольно далеко от тех мест, где он привык бывать. Сами они все куда-то уходили, то по очереди, то вместе. Чтобы гость не скучал, они натаскали ему целую кучу старых книг на любой вкус, от сказок до научной фантастики, листы бумаги и цветные карандаши, ссохшиеся и потрескавшиеся, как и все их добро, откопанные в каких-то заброшках. Вспомнив детство, Рус наваял на одном настоящую баталию: танки, вертолеты, взрывы, бегущих в дыму солдат. Нарисовал криво и неумело, но от души. Юра рассмотрел его рисунок с какой-то грустью, ему явно не понравилось то что там изображено, но ни слова не сказал, и прилепил «творение» к стене кусками синей изоленты. На следующее утро он куда-то ушел, сказав, что вернется не раньше ночи, а Вася увязался за ним. Саша предложил Русу подышать свежим воздухом: помог обрядиться в один из их с братом запасных комплектов одежды, вынес на палубу и усадил на перевернутое ведро. — Вон там раньше частные дома стояли, — он указал в сторону, противоположную той, откуда они его принесли, и пристроился на обломке доски. — Вернее, они и сейчас там, то, что от них осталось. Когда мы с ним сюда пришли, мародеры оттуда давно все ценное вынесли, но кое-что полезное найти удалось. Нам оно пригодилось. Мы же тогда толком ничего здесь не знали. Это сейчас уже обжились. — А когда вы сюда пришли? — Когда-то. — А откуда? — Откуда-то. Не помню. Понимаешь, мы в свое время под какое-то сильное пси излучение попали. Отсюда и провал в памяти. Как оружие держать, помнили, как аномалии обходить, тоже, как шнурки завязать, хлеб нарезать, зубы почистить… а личного ничего, даже имен. Вот такая херня с нами приключилась. Давай ты больше не будешь об этом спрашивать, а я не скажу, куда тебе пойти. — Извини. Так что ты там про эту деревню хотел рассказать? — Там остались плодовые деревья. Одичали, всякой дряни из земли насосались, какие-то колючки отрастили…разумеется, плоды тоже несъедобными стали. — И что? — А то. В прошлом году Юрка закопал под грушей три «медузы». Чисто для эксперимента: хотел посмотреть, сможет ли дерево снова без радиации жить. И, представляешь, в этом году нас ждет урожай совершенно съедобных груш. Дерево исцелилось. Юрка теперь таким же манером другие деревья лечит. Эта земля сама себя способна исцелять, и сама же производит лекарства, но такие же, как ты, сталкеры, их у нее воруют, вот она и недовольна. Что ты сделаешь, если у тебя, скажем, глисты заведутся? Будешь их выводить. Вот и Зона вас «выводит» аномалиями и выбросами. — Это ты сам придумал, или вместе с братом? Вам, видать, излучение не только память повредило. Ой, извини. — Сначала ляпнул, а теперь извиняешься? И кто из нас чудак после этого? Я рассказал тебе нашу теорию, но я не заставляю в нее верить. Понимаешь, страусенок? — Кажется, дождь собирается. — Не кажется. Юрка вернулся как и обещал. Рус услыхал его голос, а вскоре появился и он сам, промокший, но веселый. — Где там наш Русик Гусик? Тебе привет от Бороды — он уже думал, что ты где-то загнулся. Я его обрадовал, сказал, что у нас гостит их лебедь ясный. Ну-ка, пошевели пальчиками… замечательно… так не больно?.. а так?.. прекрасно… а теперь вставай потихонечку…держись… Подбадриваемый его сюсюканьем, Рус самостоятельно доковылял до кают-компании держась за стену и довольный уселся на диванчик. — Санечка, а у нас не завалялось тапочек?.. Босой же, а пол железный… Ладно. Пока так, — он пододвинул Русу принесенную из соседнего помещения низкую скамеечку, предложив положить на нее ноги. Гусь послушался, поблагодарил и блаженно откинулся на спинку, любуясь хрустальными бликами. Голова больше не кружилась и теперь он тоже мог по достоинству оценить созданный Юркой интерьер. Помимо уже замеченных ранее скатерти и вазы с цветами, внимание привлекла картина на стене: широкое маковое поле, разрезанное узкой полосой проселочной дороги, и синее небо с парой пушистых облачков — мир и безмятежность. На буфете стояло два медных подсвечника с огарками свечей, а вокруг них были расставлены старинные фарфоровые статуэтки: обнимающиеся казак с казачкой, скачущая лошадь, кошка с бантиком на шее, крестьянка с ведрами на коромысле. У самого буфета не было одной дверцы и на полках можно было разглядеть целую коллекцию всевозможных стеклянных и фаянсовых чашек, мисочек, вазочек, стаканов, статуэточек и прочей лабуды, которая в свое время бережно хранилась в серванте у каждой уважающей себя советской семьи. — Сань, вы что, поругались? Послышался негромкий ответ и хлопок закрываемой двери. Васька навострил было уши, но тут же успокоился и свернулся клубком на своем коврике. Не было их, не сказать, что очень долго, минут двадцать от силы. Как Рус ни прислушивался, но не разобрал ни слова, хоть и понял, что Сашу расстроил его отказ верить в их с Юркой теорию, что Зона способна себя излечить. Быть может, нужно было хотя бы сделать вид, что поверил? Как-никак, он обязан этим людям своей жизнью. Или сейчас сделать вид, что дошло? — Все, проехали, — громко прозвучал в коридоре голос Юрки, — рано еще. Идем смотреть что я принес. Он привел хмурого Саню под локоть и потащил к поставленному в угол рюкзаку. — Если это из-за меня, извините, — начал было Рус, не желая портить отношения со странными мужиками. За те дни, что он провел на их буксире, он успел к ним слегка привязаться и не хотел разочаровывать. — Я впервые такое услышал и мне… — Не оправдывайся, Гусь, ничего ты не понял. — Речь Юры стала удивительно похожа на Сашину. Сейчас их было легко спутать. — Дай бог, если со временем поймешь. Ты Ноя всерьез воспринимаешь? — Не особо. — Вот и нас не надо. Считай, что у нас тут частный дурдом для своих. Не понял, вот и отлично, значит не псих. Все, закрыли тему! А что у меня для тебя есть, Санек, хоть и не торт, но тоже вполне не дурно, я считаю. Печенье, сгущенка, шоколад. Кстати, при желании из этого можно торт слепить. А вот еще полезная вещь: батарейки. Давно мы радио не слушали. Сделаешь? — Угу. — И…барабанная дробь… только уже остыло, — он впихнул в и так уже полные руки Сани тщательно закупоренный трехлитровый бидон, — ну и по традиции… — и уже с меньшим пафосом выставил на пол три бутылки водки, не дешевых «Казаков», а чего-то подороже, привозного, с серебристой этикеткой. — Маленький банкет в честь нашего дорого Русика, который пошел на поправку и завтра нас оставит. Пойду в сухое переоденусь… — А ты думал, что первый кто сюда попал? — спросил Саня, не оборачиваясь, раскладывая по полкам провиант. — И до тебя уже ребят выхаживали. И каждый одно и тоже лопотал: «что есть возьми, еще принесу, только помоги». Обратно с завязанными глазами пойдешь. Не хватало еще, чтобы ты сюда кого-то приволок. Юрка тебе не болотный доктор. У него и без вас дел хватает. Это я его все время прошу: «ну давай спасем еще одного…», а он, в итоге, соглашается. Мне кажется, что нам это зачтется там… — он указал вверх и принялся переливать содержимое бидона в кастрюлю. Вскоре по помещению пошел такой запах, что рот моментально наполнился слюной. Тут тебе и кусочки дикого кабана, и оленина, и мелко нарезанная копченая колбаса, и всякие травки-приправки, и томатная паста, и какая-то крупа для придания густоты и нажористости. Запах фирменного блюда Бороды — солянки «по-скадовски», именно о ней Рус мечтал в тот вечер, когда шагал с переполненным рюкзаком, а теперь ему кусок в горло не полезет, зная, что завтра его выведут и оставят там, откуда он без проблем выберется к людям. — Это все из-за вашей теории, да? Но ведь Юра ничего мне об этом не говорил. — Он видел, что ты нарисовал — этого оказалось достаточно. — А что я должен был нарисовать? Котика? Странные у вас критерии оценки людей. — Да уж какие есть. С первых минут нашей с тобой встречи ты ничем не отличался от остальных. Жадный. Самоуверенный. Способный ко лжи. Способный к насилию. Мне продолжить? — Саша бережно убрал со стола вазу. — Тебя кто-нибудь ждет? — Да. Но мне почему-то кажется, что их больше интересуют деньги, которые я приношу. Вряд ли они станут всерьез горевать, если я где-нибудь гробанусь. — Надо же. И опять ничего нового. То есть, ты считаешь, что любовь близких тоже измеряется исключительно в деньгах? А ты никогда не пробовал поступать, так, чтобы тебя могли оценить не только по количеству приносимых купюр? Рус задумался, как бы ответить так, чтобы и убедительно, и необидно, и правильно. А как, собственно, он всегда поступал? Да как и все. Пахал, мудрил, выкручивался, лишь бы урвать. Ну и отрывался время от времени тоже. Бывало. Так ведь у всех бывает. Русу всегда это казалось абсолютно нормальным. А тут ему пытаются доказать, что он сам виноват в том, что его ценят исключительно за кошелек. Тем временем в центре стола появилась большая тарелка с хлебом, тонко нарезанным кабаньим салом и луком, открытая баночка зеленого горошка, три разные рюмки и вилки с ложками. На край была установлена кастрюля с солянкой, а рядом — стопка из трех глубоких тарелок (тоже разных) и одна из принесенных Юркой бутылок. Саша критически оглядел свою сервировку, что-то переставил и только тогда занялся радиоприемником. Вскоре кают-компания заполнилась негромкой музыкой, которой уютно аккомпанировал шорох дождевых капель на улице. Теперь, если закрыть глаза, можно было даже представить, что находишься на «Скадовске», разве что, привычного трепа не хватало. — Какая прелесть! — даже оборачиваться не нужно, чтобы понять, что пришел Юрка. — Вот за что я люблю этих птиц залетных, так это за то, что, благодаря им мы хоть изредка устраиваем праздники. — В этом году еще праздник урожая устроим. — Ты рассказал ему про мое дерево? Ну и зачем? Русик, а ну глянь на меня. Нет там никаких груш. Ты меня понял? Наврал он тебе. Гниль там одна, и отрава. А вот этот супчик весьма недурен, хоть ему и до солянки, как до Москвы на четырех костях. Но, как говорится, за неимением горничной... И они снова стали такими, какими Рус привык их видеть. Юрка сыпал шутками, громко и заразительно смеялся, жестикулировал. А Саша молчал, сосредоточившись на еде и выпивке, посмеивался за компанию, и больше не пытался поднимать щекотливые темы или лезть в душу, говоря лишь по делу. Когда вторая бутылка подошла к концу, Юра проводил Руса в его каюту, помог улечься, разложил вокруг него артефакты, дал таблетку и, заботливо поправив одеяло, пожелал спокойной ночи. Гусь кивнул, пребывая в состоянии, когда любят всех без разбору, а когда он вышел, закрыв за собой дверь, украдкой выплюнул таблетку и засунул ее в какую-то щель — в его планы не входило спать беспробудным сном захмелевшего младенца — уж если гонят, то он уйдет сам, не пропадет как-нибудь. Самым сложным было дождаться, когда они угомонятся. Наконец послышались долгожданные шаркающие шаги, негромкие смешки и цокот собачьих когтей — Рус уже знал, что Васька предпочитает спать в одной каюте со своими хозяевами. Они еще поболтали немного, пьяно похихикали и притихли. Выждав, когда на улице посветлеет, Гусь тихо оделся и направился к выходу, торопливо шаря в полумраке в поисках своих вещей, но его «калаша» и «ТТ-шника» нигде не было, как и всего остального. Пришлось прихватить Санино ружье и патроны — Рус посчитал такой обмен более чем равносильным. Отодвинув засов, он шагнул на мокрую палубу и спустился на землю со всей осторожностью, на которую был способен. Утро встретило мертвой тишиной и клубами тумана. Оглядевшись, насколько это было возможно, Рус пошел прочь, но не в сторону Затона, а в направлении той деревни, где, по рассказу Саши, Юрка лечил деревья — ему хотелось собственными глазами убедиться, правда это, или вымысел. Не выветрившийся хмель делал свое дело — идти было совершенно не страшно, скорее, наоборот, весело и ужасно интересно — он никогда не бывал в этих местах и чувствовал себя первопроходцем, этаким Афанасием Никитиным, или Колумбом, местного разлива. Вскоре, действительно, показались утопающие в одичавшей растительности избушки. Побродив между ними, Рус отыскал его и, обалдевший, застыл, любуясь слабым колыханием листьев под холодным утренним ветерком. Эта груша ничем не отличалась от десятков других, которые он видел в своей деревне, там, за ограждениями из колючей проволоки, фактически, в другом мире. Все те же вытянутые, будто бы вощеные, листья, все тот же цвет и размер завязи, будто и не в Зоне вовсе, а дома, на своей земле. Вот только росшие рядом деревья были совершенно не такие — корявые, уродливые, в каких-то наростах и колючках. А эта груша как будто бы появилась здесь совершенно случайно. Все еще не до конца веря, Рус коснулся мокрой ветки, оторвал и помял в пальцах листок, нюхнул и убедился, что ему не кажется. В этот момент его обуяло чувство восторга, странного и необузданного, и он засмеялся, сам не зная, чему, и зачем. Хотелось сказать вслух, все, что он об этом думает, Юрке, Сашке, знакомым, незнакомым, просто потому, что сейчас это важно, но вокруг… Рус не додумал и матернулся, ругая себя за беспечность. Чертов хмель. Чертов кровосос! Он выпутался из цепкой хватки, откатился и пальнул из двух стволов не целясь — если не поразить, то хотя бы пугнуть. Как и думал, не попал, и рванул прочь, почти не разбирая дороги, скатился по склону, подскочил и метнулся кабанчиком к каким-то весьма сомнительным зарослям, только пятки засверкали, в попытке оторваться, съежился под какой-то корягой, перезарядился и с опаской побрел дальше, пытаясь найти потерянное направление. Когда он уже начал подумывать, что опасность миновала, кровосос появился снова, но на этот раз он был готов, и, увернувшись от загребущих лап, прянул в сторону, потом снова увернулся, и еще, стрельнул в подозрительное марево, попятился и взвыл, чувствуя, как его в мгновение оплело прочной сетью и потянуло к земле. Он забился, было, пытаясь освободиться, но поняв, что делает только хуже, постарался максимально расслабиться в надежде, что странная херня отпустит, но не тут-то было. Больше всего это было похоже на паклю, состоящую из тончайших проволочек, впивающихся в тело, тем больше, чем больше пытаешься из нее выпутаться. Кровосос не спеша обошел свою жертву и присел на одно колено, примериваясь, как лучше ухватить и не попасться самому. Рус почувствовал себя пойманной мухой и уставился в никуда, понимая, что теперь надеяться точно не на что. Перед глазами проносилась вся его никчемная жизнь: детский сад, школа, какие-то пьянки-гулянки-девчонки, та единственная, снизошедшая до него свысока и согласившаяся быть с ним, молодым и дурным искателем приключений, ругань, загулы, первый поход в Зону, снова загулы и ругань, злоба, темнота, опять поход, признание, тщеславие, гордость, снова злость, попытки что-то доказать себе и окружающим, насмешливый взгляд, боль, страх, слишком много боли и страха… как же он цеплялся тогда за собственную жизнь. А ради чего? — Во-о-у! А ну пошел! Откуда-то выскочил псевдопес и с рыком кинулся на кровососа, чьи щупальца уже примерились к Русовой шее. Они прокатились по сырой траве, вскочили, покружили, и кровосос попятился, осаждаемый рыком и приближающимися криками. На поляну выскочил Юрка с хворостиной наперевес и с разбегу хлестанул ею охреневшего от такой наглости урода по поджарой заднице. — А ну пшел, я сказал, в другом месте иди жратву ищи! Это наше! Кровосос заорал и ощерился, но тут же снова попятился от напора Васьки и опять замахнувшегося Юрки, который, для верности, еще и ногой топнул, сник и обиженно поплелся куда-то в заросли, оборачиваясь и воркоча. — Вот же ж дебил, кочерыжку тебе в одно место, — Юрка присел перед Русом и принялся кромсать ножом оплетшие его тонкие острые нити, подергал их, шипя и невнятно ругаясь, чертыхнулся, вытащил из ружья патрон, отломал капсюль, рассыпал порох, поджег, снова резанул, снова рассыпал и поджег. — Придурок! — в сердцах он залепил Русу оплеуху, отыскал и принялся разламывать второй патрон. От запаха горящего пороха свербело в носу. Одежда превратилась лохмотья. Все тело горело так, будто бы он на солнцепеке поспал. Справившись с последней прядью, Юрка ухватил Гуся за шиворот и оттащил от уже зашевелившегося растения. Снова чертыхнувшись, сорвал испорченные перчатки и швырнул их в заросли, где их тут же поглотили взвившиеся тонкие стебли. Рус увидел, что руки у Юрки точно лезвием изрезаны, живого места не видно, сплошные кровавые потеки. Подбежал Васька, заскулил и принялся их лизать и вилять хвостом. Вздохнув, Юрка оттолкнул пса, снова выругался, стряхнул кровь, достал ПДА и зажал кнопку: — Сань, нашел я этого обормота. Его Голый в «патлы Вероники» загнал. Подходи сюда как только сможешь. А ты лежи и не дергайся, — повернулся он к Русу, начавшему было отдирать от бедра особенно досаждавший ему клок «пакли», — эта дрянь в шкуру впивается похлеще репейника, можно вместе с мясом отодрать. Сейчас Санька придет, разберется. Я бы и сам, но видишь, что ты натворил, — с этими словами он уселся и положил израненные руки на колени, позволяя крови спокойно капать на землю. — Почему не перевяжешься? — Потому, что эта хрень еще и токсин выпускает, который крови не дает сворачиваться. Примерно, как в слюне кровососа. Пускай немножко стечет. — Жжет. — Придется потерпеть. Саня быстро придет. Он знает, что, если я зову, значит мне действительно нужна его помощь. — А что за «патлы Вероники»? Я раньше никогда про такую аномалию не слышал. Про «ржавые волосы» знаю, про «жгучий пух» тоже, но от них только ожоги бывают, в них невозможно так быстро запутаться. — Это мы ее так назвали, «волосы Вероники», есть в небе такое созвездие. Красиво же звучит? А вообще, это довольно редкая аномалия — мы такое больше нигде не встречали. Здесь их всего три куста таких растет, в этом овраге. И в один из них тебе посчастливилось вляпаться. И как ты с таким везением раньше нигде не угробился? Изумительно. — А что ты еще можешь про эту аномалию рассказать? — зуд и жжение усиливались, и Русу было нужно на что-то отвлечься, хотя бы на рассказ о чуть не сожравшем его кусте-мутанте. — Как ты уже понял, кустик плотоядный — он расстилает свои тонкие стебельки ковром и ждет жертву. Как только птичка, или зверюшка, или человечек-раззява на них наступает, его мгновенно опутывает и начинает переваривать при помощи попадающего в кровь токсина. Уже через неделю от тушки весом примерно сто килограммов остаются одни косточки и тряпочки. Голый планировал твоей кровушки испить, пока ты живой, а все остальное кусту оставить — безотходное, так сказать, производство. Умный, зараза, — Юрка усмехнулся, словно кровосос приходился ему давним приятелем, эдаким бывшим одноклассником-троечником, ставшим успешным аферистом, хоть и осуждаемым обществом, но по-своему достойным восхищения. — Единственное, чего не любит это растение, так это высокие температуры. Подойдет огонь, или кипяток, что угодно, лишь бы его ошпарить. Я об этом сразу запамятовал — давненько сюда не забредал. Спасибо, что напомнил. Мы как-то давно с Санькой над этими кустами поиздевались знатно, и лопатой их рубили, и всякое под них сыпали. Один бензином полили и подожгли — сгорел, а через месяц опять вырос. Представляешь, какие у него корни? — Можно я вырву этот клок? Даже если с мясом, насрать. У меня такое чувство, что оно шевелится во мне. — Отставить панику. Оно отростками не размножается. Хотел по-английски уйти, да еще и любимое Санино ружье спер — вот тебе и расплата. Так ты даже пошел ни в том направлении, олух. — Я хотел твое дерево найти, убедиться. — Ну и как, убедился? — Да. — И что теперь, будешь всем об этом рассказывать, или придешь по осени урожай собирать? А давай я тебе прямо сейчас клок этой волосни в глотку затолкаю и избавлю от всех проблем? — За что? — За твое любопытство, граничащее с сумасбродством. Все бы вам вынюхивать, где бы урвать на халяву, да языками трепать. — Да не буду я никому об этом рассказывать. Клянусь. Прежде чем ты меня удавишь этой дрянью, хочу сказать, что оно очень красивое. И пусть у тебя и с другими деревьями тоже получится. Наверно, мы и правда ценим лишь сиюминутное, не думая о том, что будет завтра. — Ты смотри, как запел! Да кому ты нужен? Мараться еще об тебя. — А почему ты назвал этого кровососа Голым? Ты что, его уже видел? — Угу. Причем не раз. При каждой встрече меряемся, у кого щупальца длинней — он меня напугать пытается, а я его. Такой забавный, как обезьянка. О, а вот и наше спасение прибыло. Первым делом Саня бросился к Юрке, посмотрел на его руки и на хмуром лице отразилась боль, как будто его самого порезали, а потом залепил Русу оплеуху, чему тот нисколечко не удивился, отметив лишь, что у Сани удар тяжелей, чем у брата. Быстро оценив ситуацию, Сашка наломал сушняка, развел костер и принялся освобождать Гуся от там и сям врезавшихся клочьев «волос Вероники», прижигая их тлеющей головней, как пиявок, и аккуратно распутывая, предварительно обмотав руку поверх перчатки куском ткани, оторванной от плаща. Порезов на теле Руса было хоть и много, но все они были неглубокими — хорошо, что вовремя хватило ума перестать рыпаться, и все самое страшное досталось одежде. — Жалко, — попытался разрядить обстановку Саша, — такая крепкая рубаха была. Сейчас такие уже не шьют. — Рубаха? — хохотнул Юрка, успевший к тому времени скрыть свои увечья под слоем бинтов. — Ему чуть хер не отрезало. Твоя любимая рубаха — это последнее, о чем он сейчас думает. Тут уж не выдержал и рассмеялся сам Рус, пребывавший до этого в состоянии спекшегося овоща: — А ведь действительно, если бы не твоя рубаха… я тебе такую же найду, Сань, извини за ружье… — Ладно. Хорошо, что все хорошо закончилось. Я так понимаю, что клиент опять в ноль? Юр, ты как, идти сможешь? — Смогу конечно. И похуже бывало. — Ну тогда пошли. Отметя все доводы, что он тоже сам сможет, Саша взвалил Руса себе на закорки и зашагал вверх по склону. — Извини, а можно по пути еще раз взглянуть на то дерево? Хочу знать, оно мне точно не привиделось… Получив от Юрки утвердительный кивок, он пошел в направлении деревни и вскоре они были на месте. С грушей, разумеется, ничего не случилось: как шелестела себе зеленой листвой на ветру, так и продолжила шелестеть. Рус стоял между братьями, держась за их плечи, и не видел ничего, кроме колыхания листьев, вспоминая слова часто звучавшей по радио на «Скадовске» песни: Мертвые земли хотят расцвести, Погасшие звезды — засиять… Вот только, как выяснилось, панихида не по этой планете, и не по этой земле. Для этого изуродованного участка суши еще не все потеряно. Вопреки всем утверждениям и прогнозам, она сама научилась создавать для себя лекарства, но не способна сама их принимать — нужно лишь немного ей помочь, и она расцветет, покроется новой зеленью, а в ней закипит новая жизнь, не уродливая, а настоящая. Раз уж эта парочка научилась жить с ней в относительном мире, то и остальные смогут, нужно только показать им пример, и он в деле. Думал и еще о чем-то хорошем и даже, кажется, что-то произносил вслух, пока земля и небо не поменялось местами… — А я тебе говорил, что рано или поздно получится… — Я знаю, Санек… Гагарин, я вас любила, ой-на-на-на… Гагарин, я вас любила… У Юрки, оказывается, красивый голос. Вот только репертуар оставляет желать лучшего. А он все перебирает свою коллекцию старья да выводит какие-то обрывки песен без начала, конца и особого смысла. На примусе неспешно закипает чайник. — И все-таки, до чего занимательная штука. Для мира за Периметром здешние методы лечения на грани фантастики: переломы у этой залетной птицы срослись за восемь дней, а тяжелую интоксикацию ядом местного растения удалось побороть всего за сутки. Не удивительно, что сильные мира сего готовы платить бешеные деньги за то добро, которое здесь буквально вываливается из-под ног… — Не утрируй. Если бы все было так просто, у нас бы тут уже давно сады цвели. Ты прекрасно знаешь, из чего порой образуется то, что вываливается из-под ног. — Единственный минус, — как ни в чем не бывало продолжает Юра, добавляя в чай сгущённое молоко, — ускорение обмена веществ. Проще говоря, организм начинает расходовать ресурсы с бешеной скоростью, артефакты не могут все это восполнять и, если не питаться как следует, можно легко заработать истощение. Видимо, потому сталкеры в большинстве своем и выглядят как гончие, хоть и жрут при этом как кони. Русик, это тебя, между прочим, касается. Если не будешь есть, придется поступить с тобой как с теми пернатыми, которых приносят в жертву высокой кулинарии: посадить в ящик и заливать пищу через трубку, непосредственно в желудок, пока у тебя глаза на лоб не полезут. Так что не стесняйся, возьми еще печенье, тем более, что оно куплено на твои деньги. Дорога дальняя. — Да я не стесняюсь. Только ты сам только что сказал про дорогу, а с полным пузом идти тяжело. — Когда назад планируешь? — Точно сказать не могу. Как только, так сразу, но я не подведу, только дела доделаю. Обещаю. — Обещать — не значит жениться, — глубокомысленно изрек Саша и налил себе еще чаю. А вот они свое обещание выполнили: Рус брел, едва поднимая ноги, боясь споткнуться, пока его дергали в разные стороны и кружили на месте; порой его приподнимали и несли, передавая друг другу, как мешок, а потом снова ставили на ноги; под конец его толкнули на землю и приказали считать до десяти. — Я понял. — Захочешь найти, найдешь. Досчитав, он снял повязку с глаз и обнаружил, что находится рядом со Сгоревшим хутором. Впереди виднелся «Скадовск». — Как говорится, добро пожаловать на борт нашего болотного ледокола. О, да это ж Гусь! С возвращением, покойничек. Как оно? — Привет, Борода, я пустой сегодня. Нальешь в долг? — На днях Ливси заходил. Сказал, что принес твой хабар, мол, ты пока не в состоянии сам дойти, ранен, все дела, вот ты его и прислал. Часть вырученной суммы он у меня потратил, а остальное просил тебе передать, когда вернешься. Так что получи и распишись. У меня своих не обманывают. — Спасибо. А что ты можешь про них сказать? Я про Ливси и его брата. — Брата? — Борода хмыкнул, протер стакан и налил что просили. — Так они тебе сказали и ты поверил? Сразу видно, новое поколение, ни черта не интересующееся, что здесь было до них. — Что ты имеешь ввиду? — Гусь отставил пустую тару и ухватил с тарелки кусок колбасы. — А то, что никакие они не братья. Быть может, побратались как-то, черт их поймет этих бывших сектантов. — Сектантов? — Слыхал что-нибудь про группировку «Монолит»? Как говорится, дела минувших дней, преданья старины глубокой… Вижу, что толком ни черта не слыхал, иначе бы сам все давно понял… Под рассказ Бороды незаметно ушел второй стакан, а за ним и третий. — … а вот эти двое с тех пор живут в каких-то ебенях, да захаживают изредка, самое необходимое прикупить. В основном, Ливси приходит. А вот его так называемого брата я даже в рожу толком не помню, хоть память на лица у меня отменная. Он здесь был от силы раз или два, и все больше в тени прятался. Урод? — Нет, не урод. — Что ж, одной байкой меньше…***
Вояки, как всегда, смеялись и издевались, толкались, подкалывали, зная, что ни хрена он им не сделает, ноги будет целовать, если прикажут… — Так, а в коробке что? — Торт. — День рождения у кого-то, что ли? Отвечай, дятел. — Угу. — Что «угу»? Морду не вороти. — Очень просили, — Рус вжал голову в плечи, чувствуя, как между лопатками водят дулом автомата. Здесь, конечно же, расстреливать не станут. Отведут метров на сто от блокпоста, а там уже, как нарушителя… — За пронос еще «косарь». — Хорошо… Чувствуя себя полнейшим идиотом, Гусь миновал буферную зону и ступил в Зону настоящую. Позади остались прожекторы и вышки, а с ними и прежняя жизнь, глупая и бессмысленная. Дома ему сказали, что он урод и жалкая, ничтожная личность. Впрочем, ничего нового. Только на этот раз он заставил сказать ему это ртом, а не водить вокруг да около… Впереди была пугающая неизвестность, но ему, почему-то, было совсем не страшно… И все же отыскал, но двери оказались заперты. Помня, что Юра перед уходом активирует какие-то известные лишь им ловушки, Рус не стал искать другой вход, и ждать тоже не стал. Он взял направление и вскоре вышел к тем, кто был ему нужен. Сашка сидит под деревом и что-то пишет в тетради, а рядом Васька валяет по земле полусгрызенную грушу — Гусь и не знал, что псы такое едят. Впрочем, откуда? Не было раньше в Зоне никаких фруктов. До этой осени. Он помахал издали, и его заметили — пес оставил грушу и рванул к нему, Сашка торопливо спрятал свою тетрадь запазуху, а Юрка махнул в ответ, прижимая другой рукой полную корзину. — Я тут… только помялось… ронял пару раз… — А я тебе что говорил, Сань, желания сбываются. — Это я тебе говорил. — Русик, ты на совсем? — Как получится…
