вне формальностей

      Сара выхаживает из стороны в сторону, запнувшись с руганью сквозь зубы лишь единожды, когда прямо под ногами проползает крупный оникабуто, не обращая на неё никакого внимания — ему надо проползти именно в эту сторону и именно по этому маршруту, так что Сара на пути представляет из себя не больше, чем досадливое препятствие, и подобная целеустремленность заставляет её проследить за ним взглядом, а потом фыркнуть и мотнуть головой, прогоняя эти странные, неуместные размышления об оникабуто — последнем, о чём ей вообще следует думать, когда последние месяцы вся Инадзума вверх тормашками.       Рядом раздаётся смешок, заставляющий встрепенуться и резко крутануться, разворачиваясь — лук привычно, отточенным движением ложится в ладонь, а вторая рука выхватывает стрелу и моментально — точнее и быстрее только молнии Сёгуна — укладывает её на тетиву, нацеливая на Кокоми, стоящую в нескольких шагах и прижимающую ладонь к губам в тщетной попытке скрыть улыбку. Ни единый мускул не вздрагивает у неё на лице, а улыбка продолжает освещать, как будто направленное остриё стрелы, нетерпением сорваться подрагивающее на тетиве, ничуть не беспокоит и не напрягает.       Если бы нужно было назвать то, что безусловно пугает Сару, то она без сомнений назовёт Кокоми, потому что та — обманчивая хрупкость, под фарфоровой матовостью кожи которой бурлит смертоносная безразмерная сила подчинять себе воду, то есть весь океан, толщей окружающий Инадзуму и способный поглотить её одним накатом гигантской волны.       И от осознания же этой силы всё внутри дрожит и трепещет — пожалуй, восторженно, потому что Кокоми не нуждается в том, чтобы жёсткой беспощадной хваткой вытряхивать из людей уважение и благоговение перед ней — ей достаточно быть собой.       — Разве ты не ждала меня? — Кокоми опускает руку, открывая улыбку, а Сара опускает лук со стрелой и выдыхает.       Их ночные встречи на перемычке между Ясиори и Каннадзукой — самая нейтральная территория из возможных — тянут на государственную измену для Сары и предательство своих подопечных — для Кокоми, но удержаться они не могут, потому что для обеих не существует ничего слаще, чем вдохнуть полной грудью, скинув с себя бремя генерала и божественной жрицы и оставшись — почти — обычными людьми. Что остаётся от формальных обликов — это восхищение друг другом, неподдельное и глубинное, поднимающееся к горлу и пережимающее его, что нужно несколько секунд, заставляя себя заново задышать.       — Это не имеет значения, — отрезает Сара, возвращая стрелу в колчан. — Я должна быть всегда начеку.       — Наверное, это изматывает.       Кокоми всё ещё улыбается, когда Сара вскидывает на неё взгляд и хмуро всматривается, как пытается отыскать в плавности черт подсказку потаённого смысла сказанного, но находит только мягкость и отголосок печали — совокупность понимания, потому что ей тоже надо быть ежесекундно собранной и готовой выслушать донесения разведки, чтобы быстро составить план действий и не позволить случиться катастрофе или панике — распространиться среди мирных жителей.       Сложив руки перед собой, Кокоми кивает в сторону воды, с тихим шорохом накатывающей на берег и плавно отступающей, чтобы затем снова выплеснуться, накрывая собой ползущего по песку краба:       — Идём? — и первой же разворачивается, прошагивая до самой границы, где бледный сухой песок переходит в облизанный водой потемневший, и сталкивает с ног дзори — оба зарываются носками в песок, забивающийся в складки и завитки бантов. Наклонившись, Кокоми просовывает кончики пальцев за края чулка и ведёт руками вниз, наклоняясь всё ниже и ниже, и тончайшая полупрозрачная ткань послушно соскальзывает с ног, точь-в-точь откатывающаяся обратно в море волна с берега.        Сара не может оторвать взгляд, прослеживая за тем, как кружевной — в действительности пенистая кайма волны — край чулка спускается, открывая округлые жемчужные бёдра, а потом Кокоми шатко приподнимает ногу, стаскивая его и отпуская — чулок опадает, сворачиваясь умиротворённой змеёй поверх дзори. За ним незамедлительно следует второй, и Кокоми ступает на песок босыми ступнями, привставая на носочки и потягиваясь — как на себе самой Сара ощущает похрустывание в позвонках спины и блаженное гудение в мышцах. И тут же собственное тело мерещится закостенелым и неповоротливым до крайности, так что стоит Кокоми обернуться, глянув на неё через плечо, и Сара приходит в движение: расстёгивает наручи, с глухим звоном падающие в песок, и стягивает перчатки, а следом — спихивает с ног гэта и снимает свои чулки с куда меньшей неспешностью и элегантностью, чтобы в пару пружинистых широких шагов догнать Кокоми, уже шагнувшую в воду, голодно нахлынувшую на её ступни и плещущуюся до лодыжек, облизывая косточки по бокам.       Когда Сара шагает следом, то выдыхает — вода оказывается тёплой, что ни одной мурашки не возникает, разве что мышцы натягиваются на мгновение в ожидании, когда она опускает ногу, словно на неё могут в ту секунду наброситься стаей хищные острозубые рыбы.       — Говорят, что вы можете ходить по воде, — произносит она и останавливается с повисающей в воздухе недоговорённостью, искоса вглядываясь в Кокоми, чьё выражение лица — безмятежность из отсутствия малейшей морщинки между бровей или напряжённости в обыкновенно поджатых губах, и даже линия плеч выглядит покатой и расслабленной, точно прикоснись — отзовётся гибкой гнутостью.       По ушам проезжается хмыканье. Качнув головой, Кокоми смотрит себе под ноги, на то, как к ней льнёт вода, и ведёт рукой в воздухе, заставляя ту приподняться, вытягиваясь навстречу прозрачными щупальцами, а потом резко сжимает пальцы — щупальцы разом исчезают, упав с плеском обратно, и во все стороны разлетаются брызги, от ощущения на коже которых у Сары, наконец, пробегают мурашки.        — Ты можешь сейчас обращаться ко мне на «ты», забыла? — негромко напоминает Кокоми, и в её голосе отчётливо улавливается укор, а Саре слишком привычно держаться за подпорки границ, прочерченных между разностью статусов, даже если речь идёт о противниках.       После окончания Охоты на Глаз Бога — условно противниках, но назвать Кокоми и её подчинённых союзниками всё ещё нельзя.       Если говорить о формальностях.       — Вода — это мой дом, — продолжает Кокоми и медленно шагает вперёд, позволяя воде подниматься всё выше и выше по её ногам, добираясь до колен, и Саре не остаётся ничего, кроме как идти за ней, будто между ними протянута тонкая до невидимости нить, тревожно натягивающаяся и начинающая дрожать, когда расстояние становится чрезмерно большим. Полы её одежды пропитываются водой и липнут к ногам, отяжелев, но Сара продолжает неукоснительно, будто по-настоящему привязанная, следовать за Кокоми, вошедшей в воду уже по бёдра — теперь и её одежда намокшая и колыхающаяся вокруг, совсем как полупрозрачные рыбьи плавники. — И я люблю возвращаться домой, — неторопливо, палец за пальцем стянув перчатку, она опускает обнажённую руку и шевелит пальцами, наблюдая за тем, как блики лунного света играют на коже через водную призму.       Вся Кокоми кажется сотканной из сочетания лунного света и воды — протяни руку и дотронься, чтобы кожа лопнула, и вся она рассыпалась во множество капель.       — Прошу прощения. Я задумалась и не заметила, как затащила тебя настолько глубоко, — обернувшись, она виновато улыбается, и сердце Сары совершает полный оборот вокруг себя в этот момент. Ей положено уметь читать между строк, разгадывая завуалированные послания и намёки, обращая их в пользу своей службы, но в этот момент отчаянно хочется разучиться это делать и никогда не задумываться — не в такие ночи — о смутно вздрагивающем внутри чувстве, что говорят они не столько о промокшей одежде. Кокоми ничего не стоит, когда они выйдут на берег, поманить пальцем и позвать к себе каждую каплю, пока их одежды не станут сухими, но она всё равно извиняется — и это заставляет Сару, нахмурившись, протестующе мотнуть головой:        — Тебе не за что извиняться. Я сама пошла за тобой.       Возникающее следом молчание выходит мягким, потому что наполнено непрекращающимся шуршанием накатывающих на берег волн и плеском воды, а мысли, сумбурно крутящиеся у Сары в голове вне определённых путей, выходят только о том, что в силу, которой обладает Кокоми, верится и правда с трудом, когда она стоит на расстоянии вытянутой руки и выглядит настолько игрушечно изящной в тонкости линий черт лица и нежности оттенков волос, тела, глаз — в полумраке мерещится, что её кожа покрыта множеством мелких переливающихся чешуек, и Сара вскидывает руки, потирая глаза, чтобы прогнать это видение.       — Опасные слова для той, кто возглавляет военные силы Сёгуна, — с тихим смешком замечает Кокоми и совершенно права в этом утверждении — от них впору прийти в ужас и вспылить, однако внутри ничего не шевелится, а Сара только кивает, соглашаясь, что позволяет себе неосторожность быть действительно заподозренной в измене, но когда она смотрит на Кокоми, то не может задумываться об этом дольше или глубже, чем как о факте — и не более.       Потому что Кокоми — прямиком перед ней, живая и настоящая, никогда не прячущаяся за чьими-либо спинами, тактичная и почти дружелюбная даже во время их встреч ещё в качестве противостоящих сторон, думающая первоочерёдно о людях и ни за что не показывающая, что у неё болит, позволяя это увидеть только Саре и только во время этих их ночных встреч.        «Я соскучилась по мирным прогулкам. Не хотите составить мне компанию сегодня вечером?» — с этих слов они начались, когда Кокоми вкрадчиво приблизилась к Саре после встречи на Ватацуми, остановившись в предельной близости, настолько граничащей с вторжением в личное пространство и вместе с тем всё-таки не нарушающей его, что единственная реакция, которую Сара смогла выдать в тот момент — это уставиться и просверлить взглядом, после медленно кивнув, взаправду вдумываясь в то, что делает, и на что соглашается.       И на одной прогулке они не остановились, встречаясь снова и снова, так что местные крабы, должно быть, запомнили и теперь узнают по ритму шагов.       — Кокоми, — зовёт Сара и на миг замирает, осознавая, что в действительности позвала её по имени — настолько собственный голос звучит чужеродно, произнося её имя в первый раз на памяти их знакомства, и Кокоми ожидаемо вскидывается и смотрит также удивлённо и даже растерянно, будто зеркалит выражение лица самой Сары. Толща воды сопротивляется движению, ступни оскальзываются и проваливаются в песке, а отяжелевшая мокрая одежда оттягивает дополнительной тяжестью, но она всё равно преодолевает расстояние между ними и оказывается рядом — в такой близости, где личные границы в буквальности дрожат, прогибаясь в готовности в любой следующий момент порваться. В свою очередь Кокоми не сдвигается ни на шаг, словно покачивающаяся гладь воды её попросту обходит по бокам, и это вполне может быть таковым, когда она — божественная жрица, самая драгоценная и неповторимая жемчужина своего острова, обманчивая миниатюрность и нежность, обёртывающие необъятную силу и проницательный ум. Сара раскрывает рот, однако оттуда не вырывается ни звука, потому что она на самом деле не имеет понятия, что хочет сказать вслед за вспышечным, на мгновение ослепившим желанием окликнуть Кокоми и поймать её взгляд, напрямую направленный на Сару, а не скользящий по панцирю их статусов и разностью сторон, к которым принадлежат. — Я могла бы…        — Нет, Сара, нет, — на этот раз её улыбка выходит несимметричной, откровенно горчащей, словно несколько капель сконцентрированно солёной морской воды попадает в рот. — Ты ни за что не оставишь службу Сёгуну, и мы обе это знаем.       — Но сейчас перемирие, — выпаливает она, откровенно перебивая, и задумывается о том, что произносит, постфактум, когда видит, как у Кокоми приподнимаются брови, безмолвно подталкивая продолжить. Дыхание перехватывает при осознании, что вся её внутренность, вышколенная служить и подчиняться приказам вышестоящих, откликается на Кокоми, вынуждая расправить плечи, словно собирается рапортовать, и выдохнуть: — Я ведь не обязуюсь себе служить.       — А что тогда? — Кокоми почти смеётся, когда спрашивает, и прежде, чем Сара успевает ответить или задуматься, делает шаг навстречу — и расстояние между ними всё-таки трескается и рассыпается в ничто.       Даже без обуви их разница в росте сохраняется — Кокоми приходится запрокинуть голову, чтобы заглянуть Саре в лицо, а та не может собраться с мыслями и понять, что ответить, когда Кокоми стоит настолько близко, что можно разглядеть каждую черту её лица, несмотря на глубину ночных теней, и убедиться, что никаких чешуек нет и в помине.       — Думаю, я не должна обязываться тебе в чём-либо, — выдавливает из себя Сара внезапно хриплым тоном, и сердце заходится безумной дробью от того, какая широкая улыбка держится на лице Кокоми, когда она кивает на это. — И я не хочу, чтобы мы переставали видеться… так, — горло на секунду перекрывает, и приходится приложить усилие, чтобы договорить, а Кокоми снова кивает — её близость кажется абсолютной, так что не отличить, всамделишно ли по носу проезжается едва уловимый сладковатый, как фруктовая выдержка, аромат, или это выдумка взбудораженного сознания, потому что настолько близко они друг ко другу ещё не находились, даже когда сидели на поваленном дереве, наблюдая за полукружьями стаек летучих рыб над водой, и было достаточно самую малость подвинуться, чтобы соприкоснуться плечами и бёдрами, но Сара не решилась это сделать, пускай воздух между ними и был густым и потрескивающим — сейчас он такой же. — И я отнюдь не такой стратег, как ты, и понятия не имею, что может быть дальше, но сейчас и впредь я хотела бы быть рядом.       Кокоми поднимает руку — ту, что без перчатки, беззащитно открытую и мягкую, точно внутренность моллюска, и усеянную капельками воды, похожими на множество маленьких жемчужин, держащихся на ладони всего пару мгновений, а потом стремительно соскальзывающих вниз по руке, уползая под рукава. Раскрытая ладонь с расправленными пальцами замирает в считанных миллиметрах от плеча Сары, почти касаясь его, и она фантомно чувствует это прикосновение, боясь чрезмерно громко вздохнуть, чтобы не спугнуть момент, кажущийся выдуманным перекипевшим переживаниями разумом. Однако он оказывается реальностью, потому что дальше Кокоми опускает ладонь на её плечо, и от этого места под кожей разносится мелкая дрожь, стремительно охватывающая всё тело и заставляющая Сару прикрыть глаза, чтобы сделать несколько глубоких вдохов и выдохов.        А потом потянуться и накрыть ладонь Кокоми своей, чтобы прижать плотнее и ощутить каждое очертание её пальцев.        На другое плечо тоже опускается её ладонь — мягкая и чуть шероховатая из-за неснятой перчатки, и краем глаза заметно, как в воде возникает светлое пятно второй перчатки, которая в неё падает и медленно опускается ко дну, разом пропитавшись водой и отяжелев. Кокоми привстаёт на носочки, и опирается всем весом своего тела на Сару, так что той приходится — машинальностью отточенной привычки моментально реагировать — подхватить её за талию, поддерживая, хотя на периферии сознания и проскакивает предположение, что не сделай она этого — подхватила бы вода, не позволяя Кокоми упасть.       Плечи сводит, когда Сара наклоняется — и теперь может рассмотреть каждую деталь на лице Кокоми: бледные тени под глазами, светлые ресницы, улыбчивые морщинки по обе стороны рта и искусанность губ.        Они и правда шероховатые, а ещё прохладные, когда прижимаются к щеке Сары.       — Я буду рада, если мы продолжим видеться, и ты останешься рядом, — шёпот напрямую к коже, напротив, оказывается горячим, и ладони, лежащие у Кокоми на талии, сжимаются — и тут же расслабляются во вспыхивающем страхе передавить и сломать, после чего щёку обжигает выдох со смехом: — Я вовсе не такая хрупкая, как может показаться, Сара, — Кокоми смещается, целуя её в уголок губ, и отстраняется, заглядывая в лицо с улыбкой.       Сара сглатывает, кивая — она и правда знает, что та отнюдь не хрупкая и не ломкая, но напоминать себе об этом трудно, когда собственные ладони чувствуют под собой каждый вдох и как никогда возможным кажется переломить ей рёбра.       Наклонившись — вода нахлёстом облизывает живот, напитывая тяжёлой влагой ещё больше одежды, — Сара съезжает ладонями ниже, обводя бёдра Кокоми, и подхватывает под них, поднимая, и та без слов обхватывает её ногами за пояс, а руками проскальзывает вверх по плечам, чтобы обвиться вокруг шеи, прижимаясь, и каждый вздох приходится Саре на ухо, так что если закрыть глаза, то может и убаюкать.       — Но я всё равно хочу защищать тебя, — признаётся она, прикрыв глаза, и это всё-таки государственная измена, наверное.       — Без обязательства служить? — со смехом уточняет Кокоми, и на этот раз её губы прикасаются к виску Сары — прокатывающаяся по телу откликом дрожь заставляет её прикрыть глаза, сжав бёдра Кокоми и притиснув её к себе сильнее. Какой бы сильной, могущественной и умной она не была, на руках у Сары — всё-таки хрупкость без труда удерживаемого стройного тела и мягкость кожи, беззащитной перед остриём стрелы, если водный барьер не успеет взметнуться вокруг.        — Только защищать, — кивает Сара.