Исключение

Николас не любил, когда к нему прикасались. И нет, он не делал каких-то особенных исключений для исключительно особенных персон. Такого просто не существовало. Не было. И, как казалось, просто не должно было быть. Однако просчеты есть всегда и, увы, выбитая дверь в зону комфорта самого Вульфвуда кричала о том, что починить петли и найти потерявшийся замок будет трудно. По крайней мере, Вэш позаботился о том, что необходимые железки было просто не отыскать. Они будто исчезли, испарились, а со временем и вовсе вылетели из головы, напоминая о себе лишь в крайних случаях, когда Тонгари сонно захватывал всего, — абсолютно всего, — Николаса в свои до ужаса крепкие, удушающие объятия. И нет, смысла кричать, отбиваться, ругаться просто не было. Вечно глупая, добрая и такая неловкая улыбка на чужих губах просто смущала. Смущала его, Капеллу, вершителя грешных душ, и заставляла провалиться в самую настоящую бездну нежности и любви к чертовым, таким ненавистным прикосновениям. Николас ненавидел сопение, шум, бормотание и шепот. Ненавидел до того, как в его жизни не появился неуправляемый, вечно на энтузиазме Ураган. Ведь Вэш не мог молчать. Вэш в целом много что просто теоретически не мог. И Вульфвуд, к своему же удивлению, понемногу начал принимать тот факт, что заткнуть Паникёра бывает сложно, а если тот пьян, то и вовсе невозможно. Бесконечный поток вроде глупых, несвязных, но таких греющих душу мыслей. Вэш мог часами рассказывать о том, как однажды помог совсем маленькой девочке с коллекцией редких, по её мнению, камушков. Или же как по воле самого сердца решил составить компанию в местном баре одному из жителей небольшого городка, а тот, в свою очередь, подкинул ему пару интересных и полезных новостей. Их Тонгари всё ещё помнил, но на просьбу уточнить всегда отмалчивался. Конечно же интерес брал верх, но и сам стрелок не из робкого десятка. Поэтому такой крепкий, пусть и пьяный орешек, расколоть было трудно. Однако секретные доносы и мысли, что Тонгари усердно и вполне успешно скрывал, не единственная загвоздка, когда обоим пора возвращаться в гостиничный номер после хорошей выпивки и отличного вечера. Вэш становился липучим. Невыносимо липучим и тактильным. В первое время Вульфвуд недовольно оттягивал от себя Паникёра, без особых промедлений чуть ли не заталкивал в комнату, закрывая за собой дверь с характерным и до боли громким хлопком. Урагану полезно отоспаться, протрезветь и уже на свежую голову продолжить беседу связным и понятным языком. Только вот день, когда все границы и принципы, которые Николас считал железными и непробиваемыми, сломались, он запомнит навсегда. К слову, с улыбкой на губах, пока чужие руки сонно, но крепко обхватывают плечи, пальцами сжимая без того помятую рубашку. Прикосновения, как оказалось, бывают до невыносимого приятными, а ещё согревают не хуже отопительных систем или же мягкого свитера. Вэш тогда, вроде, выпил меньше половины, но так сильно поплыл, что даже Нику показалось это странным, но в какой-то степени забавным. Тот булькал, смеялся, медленно моргал и всё время задерживал взгляд на священнике. Если бы тогда ему сказали, что Тонгари буквально выбирает жертву для объятий, то он бы ни за что не поверил и лишь громко, от всей души рассмеялся. Он и жертва для объятий? Только через мертвый, давно не дышащий труп. — Пялишься на меня так, словно готов сожрать, если я двинусь не так, как угодно тебе. — Николас поднимает бокал с выпивкой, смотрит в ответ, и только потом отпивает совсем немного, довольно жмурясь. Что ж, по вкусу очень даже прилично и, как оказалось, Ураган не просто так быстро опьянел. Даже Вульфвуду пару секунд спустя показалось, что перед глазами всё начинает расплываться, мутнеть, а потом вновь приходить в норму. Картинка снова четкая, приятная, а Вэш так и пялит сквозь стекло очков. Жутковато. — Хохлатый, ты так и будешь молча разглядывать и прожигать одними только глазами? Я, конечно, много дерьма повидал, но настолько пронзительный и долгий взгляд начинает пугать даже меня. Вэш ещё пару секунд хмурится, подносит бокал к губам и делает заключительный глоток прежде, чем поднимается с места и неловко расплывается в улыбке. Вот же ж черт несчастный. — Да? Прости. Я как-то и не заметил, что та-ак долго заглядывался на тебя. Не сочти подозрительным. Ураган поправляет воротник своего излюбленного плаща, тянется, словно местные коты на солнце, а потом стягивает очки и наконец выходит из-за стола. Вульфвуд чисто по привычке делает то же самое, следуя за стрелком. Они окажутся в гостинице. Разойдутся по своим комнатам. А утром лишь посмеются из-за неловкого недопонимаю и попыток Вэша чуть ли не приковать самого Ника к стене одним только взглядом. (А затем и руками, если сверяться со списком обязательных дел на сегодняшний вечер.) Или же, кажется, нет. Ведь Тонгари удивительно быстро и так удобно обнимает священника за руку, прижимаясь к той щекой и не собираясь отпускать. Честно, он был готов просто оттолкнуть от себя, заставить отпустить и даже вновь начать ругань на тему, что «Хей, Ёж, ты знаешь о том, что каждый человек мечтает о личном пространстве? Или на не-людей это не распространятся?» Но Николас молчит. В голове даже проносится мысль, что такое стечение обстоятельств можно назвать в некотором роде чудом? Только вот, интересно, чудом, потому что Вэш не получит хорошую и заслуженную взбучку или же, всё-таки, по причине, что Вульфвуду кажется такое положение уютным? Уютным и терпимым, потому что рядом конкретно Тонгари, а не кто-то ещё? Священник морщится сначала недовольно, но продолжает путь к номеру, пока хватка на его руке становится только крепче. Непонятно лишь то, что Вэш либо действительно задремал, либо очень хороший актер и сейчас, конкретно в этот момент, они оба играют только по его сценарию, потому что Ник не может никак иначе объяснить тот факт, что прикосновения действительно могут быть приятными и даже успокаивающими. И нет, это точно не выпивка. И да, это всё абсолютно точно Вэш Паникёр. Даже открыв дверь в номер Урагана, Вульфвуд не может уйти. Его не отпускают две вещи: долг товарища и напарника, который обязан уложить пьяного друга и, соответственно, сам друг, что пьяной посмеивался и уже всем телом наваливался на священника, начиная сонно сопеть. Совсем не порядок. Совсем не его сценарий. Он медленно ковыляет со стрелком на плече до постели, долго смотрит на аккуратно заправленное одеяло, а уже потом сваливает на него хозяина комнаты. И все бы ничего, если бы не Вэш, что настырно потянул Николаса за собой, заставляя устроиться рядом и вновь позволив заключить в крепкие, долгие объятия. — Чертов хохлатый, — тот зло выдыхает, прикрывает глаза и молчит. (Слишком легко и быстро сдался. Хотя, был ли смысл сопротивляться?) Вульфвуд прислушивается сначала к сопению, тихому дыханию, а после начинает слышать даже размеренное, такое привычное сердцебиение, будто рядом расположился правда настоящий, смертный человек. Со временем становится спокойнее, тело кажется тяжёлым, а тепло под боком таким родным и правильным, что Николас сам начинает засыпать. Это усталость. Это не последствия. Всему виной только Ураган. Николасу непривычно чувствовать себя в безопасности с тех пор, как он оказался в приюте, был обязан защищать и отвечать за свои поступки самостоятельно. С тех пор, когда он внезапно быстро и рано повзрослел. Именно тогда касания исчезли из его жизни и считались правильными, только если они доведут очередного противника до смертельной и конечной точки его пути. Вульфвуд не делал исключений, ведь это не имело смысла. Однако везде есть свои недочёты и явные просчеты. Его главным особенным исключением станет сам Вэш. Ведь он не заставляет бояться, не вызывает желание защищаться и бороться. С ним касания не становятся смертельными. С ним всё спокойно. Пусть только так, наедине, где-то вне шума и вечных выстрелов со стороны тех, кто готов жизнь отдать, лишь бы снести им обоим головы. Вульфвуд знает, что Тонгари подстрахует и всегда придет на помощь, выручит, как и он сам. Потому что Паникёр его личный спасительный островок, где можно расслабиться, наконец заснуть и не волноваться ни о чем, кроме как крепких объятий, тихого сопения и размеренного дыхания, которое убаюкивает не хуже самой красивой, мелодичной колыбельной, которую священник слышал ещё тогда в приюте, беспокойно проваливаясь в сон. Вульфвуд впервые спит крепко, без лишних мыслей в голове, а главное — он действительно отдыхает. Ненавистные прикосновения становятся лучшим спасением, а сам Ураган — главным лекарством, если его можно таковым назвать. Ведь именно он, словно защищая и пряча, обнимал Николаса всю ночь, до самого восхода солнца, прижимая к себе. Исключения, как оказалось, всё-таки существуют, пусть и появляются так внезапно, словно снег на голову посреди жаркой пустыни. Вэш Ураган официально становится главным и единственным в списке, кому дозволено прикасаться к Николасу Д. Вульфвуду.