ведь узнав себя

мы жили в городе цвета окаменевшей водки*, в смоге выдыхающих легких, бегущими по тротуарам перед церквями, бродячими псами, что рвали глотки, засовывая прикуренное от перешедших дорогу в карманы, и невзначай — ребро монеты коснется медностью дна банки трясущейся в руках обедневшего бога, что улыбнется беззубой улыбкой и, этот момент в «без сна», напомнит о (не)значительном и встрянет в написание слога: мы рождены были под тяжестью Атлантовых плеч, в сердцевине моллюска, наращивая толстую шкуру, но идя вдоль холодного берега, смотря на осеннюю течь, поняли выстроенную памятью архитектуру: что были счастливы здесь, но уже никогда не будем*, ведь узнав себя — отворившись замками дверей, отслоившись от общества, как обреченный трутень, остановимся следом на порогах уставших теней. на покосившихся полках, по кольцам бессмертных дубов, что видели большее в потомственных потухших глазах, мы смотрим в них целую жизнь, дань для отцов, слепо вторя: «ум заключается в самых простых вещах». мы жили в городе странствующих и забытых нами поэтов, что крались из-за углов загнувшего белый лист, он клеветал, скандалил, рвал на клочки и штампом «вето», пощёчина, так надрывал струны глухой пианист… как отказники искали ту самую тошнотворную суть, глупую, больную, отражаясь в хребте зеркал, когда серыми вечерами не могли подолгу уснуть, вглядываясь в свой прирученный собачий оскал. да, мы жили в городе цвета окаменевшей водки, взглядами, похотью, но это — не наша (мать её) твердь. остаётся идти по краям водопоев, завещанные пророки, надеясь: «там, на Васильевском острове, Бродский ждёт свою верную смерть…»