маленький жучок

            Каждый член Оперативной Группы один-четыре-один был специально обучен выполнять миссии бесшумно и невидимо. Гоуст ничем не отличался. Скрытность была необходимым талантом для любого солдата, заслуживающего внимания, и Гоуст превзошел ожидания по всем статьям. Он не всегда отличался просто грубой силой и скоростью. Он знал, как манипулировать окружающей средой в своих интересах... как подкрадываться к целям сзади и уничтожать их быстрым ударом ножа, обрывая их жизни еще до того, как они осознали, что смерть пришла, чтобы получить по заслугам.       Так же, как и его позывной, Гоуст мог исчезать и появляться вновь по желанию, используя тени, чтобы скрыться из виду. Спрятаться. Или, может быть, его прозвали Гоустом за тот простой факт, что он слишком много раз возвращался из мертвых. Призрак, преследующий живых, подпитываемый злобой и мрачной решимостью продвигаться вперед, отказываясь сдаваться без боя.       Но хотя Гоуст, безусловно, мог быть незаметным, это было не то, чего требовало это задание.       Миссия была достаточно простой, по крайней мере, для Гоуста. Хотя он не испытывал никаких угрызений совести по поводу санкционированного государством насилия, он также не питал к их врагам тех же обид, что и его американское начальство. Дело, подобное этому, было простым — выполнение приказов и ничего больше.       Гоуст мог мысленно отстраниться от ситуации, от естественного беспокойства, вызванного насилием. Отделиться от чувства вины, которое пропитало жизнь солдата, как влага, прилипшая к стенам... незаметно, пока не стало слишком поздно, пока оно не просочилось в легкие и не остановило дыхание. Гоуст научился выполнять свои обязанности как часы, с механической точностью.       Ответственность Гоуста здесь заключалась в первую очередь в его старшинстве, которое давало ему право принимать окончательные решения. Он был солдатом, которому можно было доверять, он выполнит свою работу тщательно и непредвзято.       Ничто в миссии не требовало скрытности или секретности, — ради всего святого, они планировали нанести кровавый ракетный удар, — и поэтому не было необходимости в тайном наблюдении или проникновении. Гоуст был лучшим человеком для этой работы.       Миссия не требовала скрытности, Гоуст знал, что тогда он не был бы первым выбором. Не то чтобы он не мог выполнить свою работу, но зачем соглашаться на второе место, когда у вас есть самое лучшее? — Наблюдатель-1 вызывает Браво 0-7, вы на позиции?       Гоуст поднял руку к своему коммуникатору, голос был глух под балаклавой, скрывающей его лицо. — Я почти на месте.       Что еще более важно, миссия требовала красноречивого солдата. Активный участник на местах, который был бы в состоянии отвечать своим вышестоящим офицерам. Гоуст мог это сделать. Он так долго выполнял приказы, что слова стали для него второй натурой. На каждый вопрос, заданный Шепардом и Ласвелл, он отвечал с быстрой точностью, бесцветным голосом. Так было всегда, изо дня в день. Гоуст ожидаемо понравился. Это означало, что ему почти не нужно было думать, прежде чем ответить на вопрос Грейвса. Ракета вот-вот должна была ударить, а Гоуст был в опасной близости от зоны удара.       Опасность – это профессиональный вред. — Принято. Одобрено. — Холодно ответил Гоуст.       Палящий жар солнца пустыни обрушивался на его тяжелую броню, пылающая звезда была его общим свидетелем готовящегося разрушения. — Отправляется.       Он бесстрастно наблюдал, как приближающаяся ядерная бомба просвистела в воздухе, прежде чем с рассчитанной точностью ударить в землю внизу, уничтожая все на своем пути. Ветер бешено дул вокруг него, песок разлетался повсюду резким торнадо, трепал балаклаву, закрывающую его лицо. Гоуст оставался устойчивым, неподвижным. Потребовалось некоторое время, чтобы пыль рассеялась с места удара, но как только он увидел, что выживших нет, он вызвал его. — Прямое попадание. Цель уничтожена.       И все это за один рабочий день.       Гоуст продолжал стоять, как вкопанный, пока не получил разрешение уйти. У него был личный стимул желать скорейшего завершения этой миссии, но он знал, что лучше не торопить свое начальство. Гоуст хотел покинуть душную, неумолимую жару Аль-Мазры и вернуться в место, которое он называл домом, несмотря на его безошибочную безличность. База не была традиционным домом; в ней не было ни единого теплого, домашнего уюта, который заставлял бы человека чувствовать себя комфортно, но там жил единственный человек, о котором Гоуст хотел позаботиться. Человек, который закрепил эти родственные чувства возвращения, комфорта и стабильности.       Человека, которого Гоуст действительно мог назвать домом, независимо от того, в какой части мира они оба оказались.       Пыль рассеялась, и дым от пожара взметнулся в небо, вонь миномета проникла в его чувства даже за маской. Он ненадолго отвел взгляд, чтобы защитить глаза от падающих обломков, когда заметил маленького жука на своей руке.       Каким-то образом он пережил взрыв и незаметно приземлился на его рукав, а теперь, казалось, нашел себе пристанище, зарывшись в складки его куртки-карго. Гоуст усмехнулся, не обращая внимания на ад внизу, чтобы понаблюдать, как тварь снует по его руке, не обращая внимания на гигантского наблюдателя. Он оставался неподвижным, не желая спугнуть, его улыбка была скрыта за маской.       Гоуст хотел вернуться домой и увидеть своего собственного маленького жучка.

***

      Тяжелые ботинки равномерно стучали по земле, в то время как усталые глаза наблюдали, как приглушенные серые стены начали расплываться, когда они проходили мимо него. Повторяющиеся, как в плохом фильме ужасов, бесконечные коридоры неизменно погружали своих посетителей в депрессивное состояние апатии.       Балаклава закрывала все, кроме его глаз, но Гоуст был уверен, что если он встретит кого-нибудь в коридоре, его усталость будет более чем очевидной. Даже темная краска, размазанная по его глазам, не могла скрыть мешки под ними. Его обычно прямые плечи были изогнуты усталой дугой, а руки казались почти слишком тяжелыми, чтобы их можно было держать, как будто они отвалились бы, не будь они прикреплены к его телу.       Гоусту потребовалось слишком много времени, чтобы добраться до простой, непритязательной двери, которая сигнализировала о том, что он добрался до нужной комнаты. Протиснувшись плечом внутрь и позволив тяжелой металлической двери захлопнуться за ним, Гоуст щелкнул задвижкой, чтобы плотно запереть ее. Последнее, чего он хотел прямо сейчас, это чтобы какой-нибудь засранец постучался в дверь, когда больше всего он жаждал воссоединения с мягкими простынями своей кровати.       Это была простая комната, предсказуемо скромная и неприметная в том смысле, в каком это было возможно только на военной базе. Две односпальные кровати, застеленные стандартными белыми простынями, и простой деревянный столик сбоку от них. На них обоих были установлены лампы из серебристой стали. На одном из столов лежал потрепанный журнал, страницы которого были оставлены приоткрытыми. Лампа рядом с ним была включена.       Послышался всплеск, за которым сразу же последовал легкий стук воды о кафельный пол. Гоуст моргнул и усталыми глазами последовал за звуком к двери, которая находилась в левой части комнаты, где из щели в дверном проеме вырывался небольшой шлейф пара, из которого в слабо освещенную комнату лился свет.       Гоуст со вздохом рухнул на кровать, подавшись всем весом вперед и невидящим взглядом уставившись на свои ботинки со стальными носками. Его разум дрейфовал в облаке бездумной пустоты, бесцельно блуждая, пока он ждал.       Скрип крана и шум воды прекратился, за ним последовало шуршание одежды. Довольно скоро он услышал мягкое постукивание шагов по твердому линолеуму и почувствовал стойкий аромат кокосового шампуня. Раздался удивленный шум, когда его заметили, но вскоре он превратился в радостный, удивленный гул признания.       Гоуст заметил тело в поле своего зрения прежде, чем почувствовал прикосновение сбоку; Роуч без маски занял место рядом с ним на кровати и теперь смотрел на него снизу вверх сквозь растрепанную челку, его волосы все еще были мокрыми после душа. Его глаза были спокойны, и Гоуст мог видеть небольшое углубление на кончике его носа от очков, которые он всегда носил. Он поднял руку, чтобы проследить за следом подушечкой большого пальца, наблюдая, как Роуч закрыл глаза, как его ресницы коснулись яблочка на щеках. Гоуст почувствовал, как у него пересохло в горле. — «Долгий день?» — Прожестикулировал Роуч, не открывая глаз, губы изогнулись в улыбке. Призрак фыркнул. — Долгая кровавая неделя.       Даже без использования своего голоса Роуч все еще иногда издавал малейшие звуки. Вздох удивления или болезненный стон при ранении... но теперь Гоуст был одарен ритмичной мелодией его довольного мычания. Каким-то образом одного этого звука было достаточно, чтобы немного облегчить бремя, навалившееся на его плечи. Гоуст почувствовал, что медленно начинает расслабляться.       Они были только вдвоем. Они останутся только вдвоем, — дверь была заперта, и все, кто находился на базе, знали, что лучше не осмеливаться стучать в их дверь в нерабочее время, не тогда, когда они знали, что тонкое терпение Гоуста может лопнуть, если кто-нибудь нарушит его уединение.       Проворные пальцы предупреждающе постучали по его груди, прежде чем начали отстегивать и снимать тяжелое снаряжение с тела Гоуста. Кусочек за кусочком он чувствовал, как вес его тела уменьшается, и с каждым осторожным движением он чувствовал, что тяжесть в груди тоже уменьшается. Роуч не остановился на тактическом снаряжении. Пальцы надавливали на выступы его плеч и разминали ноющие мышцы; опыт направлял его руки, позволяя ему дотянуться именно до тех мест, которые заставляли звезды расцветать за закрытыми глазами. — Слишком хорошо, Жучок, — простонал он, чувствуя себя жалким и расслабленным. Роуч слегка замурлыкал, звук был подобен прикосновению теплой воды к его коже, еще больше успокаивая напряженные мышцы.       На протяжении, возможно, нескольких часов Гоуст сидел на кровати, а Роуч стоял на коленях рядом с ним, другой мужчина был слишком мал, чтобы должным образом дотянуться до плеч Гоуста без дополнительного преимущества. Это было похоже на беспредельное плавание — Гоуст был уверен, что на базу могут напасть в этот самый момент, и он был бы слишком медлителен, чтобы сделать что-то большее, чем пробормотать слабый протест, чтобы они отвалили.       «Жизнь не так уж плоха, когда у тебя есть личный массажист по вызову», подумал он со смешком. Еще одно нажатие, и Гоуст полуоткрыл глаза. — «Что смешного?» — спросил Роуч, приподняв брови. — «Кроме этой дурацкой маски?» — Ай, Жучок. Ты наносишь низкий удар. Роуч игриво закатил глаза. — «Я серьезно, Гоуст. Сними её».       Несмотря на требовательные слова, Роуч двинулся вперед, чтобы самому потянуть за низ балаклавы, не сводя глаз с белого черепа, грубо пришитого к темному материалу. Гоуст не сделал ни малейшего движения, чтобы остановить его, руки были разведены за спиной, ладони прижаты к матрасу, чтобы поддержать его тело, позволяя Роучу переместиться в его личное пространство. Темные глаза наблюдали за всем; томно, тяжело моргая, он наблюдал за Роучем, как дикое животное, которое приручили.       Роуч был осторожен, снимая маску, улыбка тронула его губы по мере того, как все больше лица Гоуста медленно раскрывалось. Глаза загорелись при виде того, что, как знал Гоуст, было небольшой щетиной вдоль линии подбородка: его дни были слишком загружены, а ночи слишком беспокойны, чтобы оставалось время на бритье. Щетина под маской раздражала, но то, как Роуч был склонен задерживаться на этой части его лица, проводя пальцами по острому краю челюсти, заставило Гоуста пересмотреть свое немедленное свидание с ближайшей бритвой.       Гоуст хотел подразнить. Хотел сказать что-нибудь банальное, какую-нибудь избитую фразу из дерьмового фильма, — нравится то, что видишь? Или сфотографируй, продлится дольше, — но он не смог произнести ни слова, когда Роуч посмотрел на него с таким нескрываемым обожанием.       Смотрел на него. Саймону стало больно. — «Привет, Саймон», — лениво поздоровался Роуч, не желая отходить слишком далеко от тепла собеседника. Руки оказались обвитыми вокруг его шеи, и Саймон, естественно, обхватил своими руками тонкую талию, их тела плотно прижались друг к другу.       Пораженное выражение лица Роуча могло поставить на колени любого мужчину, и Саймон Райли никогда не заявлял, что к нему это не относится. — И тебе привет, Жучок.       Как всегда, Роуч сморщил нос при этом обращении, но Саймон не обиделся. Он знал, что Роуч втайне любил это ласковое прозвище, ставшее их родным — то, что разрешалось использовать только ему. И вот, пока другой мужчина морщил нос и закатывал глаза, как капризный ребенок, жестами сообщая какую-то чушь слишком быстро, чтобы он мог ее истолковать, Саймон позволил себе мгновение просто смотреть на него. Привилегия, которой он тщательно пользовался при каждой возможности.       Гэри Сандерсон, безусловно, был достаточно хорош собой, чтобы постоянно носить маску и шлем. Резкий контур его челюсти в сочетании с мягкими щеками, широко раскрытыми глазами и вздернутым носом, безусловно, создавали привлекательную картину. Конечно, это не было причиной, по которой он носил маску, но Саймон все равно одержал победу. Ему не нравилось тратить их ограниченное время простоя во время выполнения задания на то, чтобы наблюдать, как случайные парни по очереди проверяют его партнера, и поэтому втайне был рад, что Гэри почувствовал необходимость маскироваться. Саймон был не из тех, кому нравится делиться.       Конечно, это была палка о двух концах, потому что Саймон терял возможность видеть лицо Гэри целыми днями, когда их отправляли на задания, требовавшие тщательной разведки. Но это означало только то, что подобные моменты, когда их лица были без масок, а сердца нараспашку, можно было считать чем-то особенным.       Гэри склонил голову набок в ответ на продолжающуюся тишину, а Саймон тихо напевал, проводя пальцами по морщинкам в уголках глаз Гэри, где следы его былого счастья запечатлелись навсегда. Саймон хотел запечатлеть свое собственное постоянство на другом мужчине. Страстно желал зарыться так глубоко внутрь, чтобы Гэри никогда не смог от него избавиться, как бы сильно он ни старался.       Вместо этого он остановился на чем-то немного менее собственническом. Комфорт их комнаты, спокойная обстановка и тихие, мягкие звуки их дыхания превратили атмосферу в нечто интимное, и Саймону страстно хотелось увидеть, как эти морщинки в уголках его глаз дадут о себе знать из-за того, что он что-то сделал. Он хотел, чтобы Гэри улыбался из-за него. — Как ты называешь рыбу в галстуке-бабочке? — Спросил он с абсолютно невозмутимым лицом, монотонным голосом. Он наблюдал за лицом Гэри в поисках предательских признаков, хмурости бровей и блеска в глазах, легкого подергивания губ при, казалось бы, случайной постановке. Улыбка, которая бы обнажила ямочку на его левой щеке. Саймон внес их все в каталог.       Гэри, казалось, забавлялся, указательный палец двигался из стороны в сторону в повторяющемся вопросительном жесте, подыгрывая его глупой игре. — «Как?» — Утонченной.       Последовал момент тишины, когда он переваривал ужасный каламбур, прежде чем Гэри захрипел, сдавленно выдохнув, что заставило его крепче вцепиться в плечи Саймона, когда тот чуть не упал с кровати. Его нос сморщился от отвращения, и Саймону вспомнилось, как много раз Гэри настаивал на том, что шутки его отца были более чем ужасны, но он знал правду. Он знал, что другому мужчине втайне нравились его дерьмовые каламбуры, но он просто отказывался это признавать. Живое доказательства хватало, поскольку Гэри изо всех сил старался сдержать смех, срывавшийся с его губ.       Приглушенный звук счастья Гэри. Ничего похожего на раскатистый хохот и оплошности, которые Саймон слышал изо дня в день по всей базе, но недооцененный смех, который согревал его глубинную часть. Этому способствовал тот факт, что Гэри едва позволял себе быть услышанным другими — будь то его голос или шаги, он настолько привык к тишине на поле, что это вошло в его повседневную жизнь.       Но не с Саймоном. Не здесь, в уединении их собственной комнаты и комфортной интимности их совместного присутствия. Гэри позволил себе быть услышанным, быть увиденным, и Саймон впитал все это, как человек, умирающий от жажды. — «Ты ужасен», — жестами сообщил Гэри, трясущимися руками, все еще хихикая, с такими яркими глазами, что у Саймона на мгновение перехватило дыхание. — «Чудовищен». — Похоже, ты находишь мои шутки достаточно забавными, Жучок.       Наблюдая, как Гэри смеется, полуприкрыв глаза; Саймон запечатлел этот образ в памяти, сохранив его рядом со многими другими, которые он уже запомнил в своем сознании. Саймон почувствовал, как его собственные губы изогнулись в ответ, соответствуя счастью Гэри улыбкой, которая становилась легче с каждым днем, проведенным рядом с другим.