И вот моя жизнь.

Полковник Майлз Куоритч мертв. Он знает это крайне чётко. Он просмотрел кадры, нашел стрелу, держал череп этого человека в руке, прежде чем раскрошить его в пыль. И тем не менее, он жив. Куоритч не помнит момента, когда за ним пришла смерть, но он помнит жизнь, которую он прожил достаточно хорошо до этого. Он помнит, что значит быть человеком, даже если это тело вообще никогда не было человеческим. По правде говоря, он никогда не ожидал, что умрет там, в лесах Пандоры, так что какое ему дело до какого-то синего клона, которого они вырастили на Земле? Он никогда не будет использован. Это была страховка, и Куоритч никогда не подводил, ни разу, когда это имело значение. И это имело значение пятнадцать лет назад. Это имело значение, возможно, больше, чем все, что он когда-либо делал раньше. И он потерпел неудачу. А теперь.. «Парень полудикий, думает, что он один из них», — говорит техник, и Куоритч молчит. Что тут сказать? По другую сторону двустороннего зеркала кричит полуголый ребенок, он бьет кулаками по стеклу и шипит, как какое-то животное. По ту сторону стекла кричит полуголый ребенок, и у него лицо Куоритча, то самое, которое он помнит сорок лет назад. Последнее, что помнит Куоритч, у него был шестимесячный мальчик с большими глазами и мягкими, тонкими кудрями и что-то с Паз, чего он никогда не должен был допустить. Он не просил её называть ребенка в его честь, но она все равно это сделала. «Он не сирота», сказала она, когда он спросил, какого черта она это сделала, когда они оба знали, что его имя в свидетельстве о рождении доставит им обоим чертовски много проблем. «Таким образом, ты будешь помнить.» Как будто он мог забыть. Как будто он мог забыть этого плачущего новорожденного и невероятную легкость всего его тела, когда он лежал на сгибе руки Куоритча. На самом деле он не был хорошим родителем ни на словах, ни на деле. Он был занят со своими людьми, с Паркером, со всей чертовой Пандорой и ее туземцами, но он заходил к сыну, когда мог, с различными подарками: миска с чем-то вроде клубники, которую, по словам рабочих, можно было есть, несколько дополнительных подушек, взятых с пустых кроватей, маленькая деревянная игрушка, на которую Куоритч потратил полдня, чтобы выстругать из деревяшки форму лезвия. Ему интересно, что случилось с этой штукой. Ребёнок спал с ним в своей кроватке каждую ночь. Во время последнего визита, который Куоритч помнит, Майлз начал бормотать — никаких слов, слишком рано для этого, но сплошная чепуха, не считая воркования, хихиканья и случайных криков. Он был хорошим ребенком, хотя и шумным: всегда смеялся, извивался и смотрел на него. Он помнит, как думал, что у них всех будут проблемы, когда ребенок научится ползать. Чего он не помнит, так это того, как долго он оставался в последний раз с ним. Он не знает, что в последний раз сказал Паз, своему сыну. Может быть, он вернулся после дублирования воспоминаний, но он в этом сомневается — в итоге он потерял всего день или два из своей первой жизни. И что он действительно помнит, так это то, насколько он был уверен, что вернется. Конечно, он возвращался. Зачем ему приезжать снова так скоро, так близко к наступлению, когда он возвращался? Он собирался вернуться. Кажется, будто пару недель назад у Куоритча родился ребенок. А теперь... Дикий ребёнок по ту сторону стекла поднял одинокий стул в комнате и с криком швырнул его в стекло. Он сражался с тех пор, как пришел в сознание, как раз перед тем, как Ардмор вытащила команду Куоритча — даже в этом более сильном и жестком теле, Куоритч чувствовал силу ударов Паука, когда тот боролся. Однако он все еще был лёгким. Достаточно лёгким, чтобы его можно было поднять одной рукой.