Birds

Однажды каждое путешествие завершается, однажды птицы возвращаются домой, однажды тот, кто ждёт, обязательно дождётся. Уён никогда не думал, что сможет назвать Доласею своим домом. Когда он впервые пробрался туда, она была под гнётом тирании; когда вернулся после первого путешествия — ни у кого не было времени задумываться о таком понятии, как дом. Приходилось начинать всё с нуля, не спать ночами, помогать новому королю, на какое-то время даже примерить роль королевского советника, потому что покидать Ёсана не хотелось ни на минуту. Что-то остро кольнуло в сердце после первого года их странствий. Уёну впервые приснились синие черепичные крыши и постоянный шум работающих механизмов, и он проснулся с чувством странной тоски. Ведь сначала он тосковал только по Ёсану, хоть никому и не признавался в этом. Даже самому себе, потому что в день начала их путешествия они успели поговорить совсем немного. И на напутствия Ёсана он ответил лишь: — Дождись меня, пожалуйста. Я вернусь сюда только ради тебя. И, покраснев, пошёл прочь, пряча такое непривычное смущение за яркой улыбкой. Во второй год команда пережила много потрясений. Уён стал писать Ёсану письма, одно за другим. В каких-то он рассказывал о путешествии, в каких-то признавался, что ему до одури страшно, а в каких-то — признавался в любви. И когда их накопилось слишком много, чтобы постоянно носить с собой, Уён постепенно их сжёг — греясь об костёр и мысли о Ёсане. Он никогда не думал, что будет кем-то настолько восхищаться. Сначала Ёсан показался ему подозрительным, угрюмым и нелюдимым. Но чем больше времени они проводили вместе, тем больше Ёсан раскрывался для него. Он, наверное, и сам этого не замечал, такой уж Ёсан человек: сама сдержанность, олицетворение слова самоконтроль, чистота помыслов и миролюбие, а вместе с тем — хладнокровие охотника. Он отрёкся от чувств, но даже не догадывался о том, что кое-кто не сможет отречься от него. Ёсан считал чувства и отношения излишними, и Уён хотел доказать ему обратное, но не успел. Каменную глыбу в чужом сердце не получилось растопить за два года. Путешествие стало отчаянным шагом. Уён не понимал, стоит ли забыть о чувствах или бороться за них, стоит ли дать им время или быть всё время рядом, надоедая своим обществом каждый день. Он улетел, как птица, спешащая куда-то, где ещё не ступала нога человека, но уже в тот момент, когда крылья подняли его в воздух, он знал, что обязательно хочет вернуться. Второй год раскидал их всех по миру, а потом позволил встретиться вновь. И тогда начался их путь домой. Уён возвращается в Глаэрес-Гард во второй раз. Он просит остальных дать ему время, не идти сразу к Ёсану, и все относятся с пониманием. Путь до замка кажется бесконечным. Уён идёт по погружающимся в сумерки улицам, наблюдая, как вдоль дорог загораются газовые лампы, замечает цветы на окнах и новую брусчатку на улицах. Доласея цветёт. Глаэрес-Гард цветёт. И чем ближе Уён подходит к замку, тем больше расцветает его душа. У ворот его встречает гвардия. Так как их команда вернулась достаточно тихо, взбудоражив разве что работников порта, новость ещё не успела разнестись по городу и долететь до замка. Уён даже немного рад — он сможет устроить сюрприз. И ему очень везёт, когда один из гвардейцев вдруг узнаёт его: — Так вы же господин Чон! Друг Его Высочества! Вы вернулись, надо же, все были уверены, что вы погибли. Уён фыркает, качая головой. — Кто вам сказал такую глупость? И, пожалуйста, будьте потише. Где я могу сейчас найти Ёсана? Гвардеец на секунду теряет дар речи от того, что кто-то способен так фамильярничать относительно короля, но потом вспоминает, кто перед ним стоит. — Он сейчас в приёмной, господин. Уже несколько часов решает какие-то вопросы — думаю, скоро освободится. Уён кивает и проходит мимо гвардейцев, благодаря их за подсказку. Как ни странно, путь до приёмной помнится ему хорошо. В нос ударяет знакомый запах, который всегда витал в этом проклятом замке, но сейчас в нём чувствуется ещё что-то. Уён узнает в этом запах Ёсана. Ненавязчивый, будто бы он только-только прошёл где-то рядом. Сердце сжимается настолько болезненно, что Уён останавливается, замирая в одном положении на несколько минут. До этого ноги несли его будто сами по себе, а в мыслях не было ничего особенного, какие-то случайные хаотичные образы. Теперь же осознание догоняет его, ударяя словно свалившейся с потолка наковальней. Даже в ушах звенеть начинает, настолько Уён проживает это жуткое удушающее чувство. Будто вся тоска, которую он испытывал, порой пытаясь сдержать, окутывает его разом, как волны того моря, что они успели увидеть. Уёна до глубины души поразила его стихия, а напугала ещё сильнее. Он увидит его. Он увидит Ёсана. Интересно, он сильно изменился за два года? Каким он стал? Как воспримет его возвращение? Уён, привыкший не падать духом, впервые ощущает, как его трясёт от паники. С трудом заставляя себя переставлять ноги, он поднимается по ставшим вдруг бесконечным лестницам, устланным коврами, прокручивая в голове лишь один образ и лишь одно имя. Прошло столько времени, а он всё ещё не смог отпустить это чувство. Не смог забыть его. Он всё ещё любит Ёсана. И осознание этого чувства так сильно сдавливает его грудь, что Уён боится, что первыми же словами вместо приветствия будут «я люблю тебя». Он останавливается перед дверьми приёмной и заставляет себя успокоиться. За ними слышны голоса — и один из них Уён узнаёт. Он сглатывает ставшую вязкой слюну. Это он, это определённо он. Привычная уху мелодичная речь, льющаяся, словно песня, — Ёсан всё ещё тянет гласные совсем не по-доласийски, но это же разбивает Уёну сердце. В голове продолжает вертеться признание в любви, хотя оно тут абсолютно не к месту и мешает думать о том, что же в действительности сказать Ёсану прежде всего. Что сказать, чтобы не показаться слишком сдержанным, и чтобы вложить всё то, что он чувствует? Уён не знает, сколько времени проходит, пока он вот так стоит и смотрит на дверь. По крайней мере, когда она открывается и чуть не хлопает его по носу, он успевает это заметить и отойти почти вовремя. Из приёмной выходят двое мужчин в незнакомой Уёну форме. Они вопросительно, но молча оглядывают странного гостя, после чего удаляются. Уён придерживает за ними дверь. Иначе бы он просто не решился открыть её сам и войти. А так — сделать шаг через порог оказывается куда легче. Ёсан одинокой фигурой стоит у большого овального стола спиной к двери. Он собирает какие-то бумаги, складывая их в папку, и пока он сосредоточенно занимается этим, Уён любуется им словно в замедленной съёмке. В Доласее Ёсан не носит привычное одеяние служителей Дома Советов. Здесь он одевается как настоящий король. Широкие штаны, заправленные в высокие сапоги на небольшом каблуке, чёрный корсет с вышивкой, плотно обхватывающий талию, и такая же чёрная рубаха с золотой вышивкой на плечах и манжетах. Он выглядит как всегда в своём духе: сдержанно, но утончённо и прекрасно. И, кажется, ни капельки не изменился за это время. Уён теряет дар речи. Плечи у Ёсана широкие, а в волосы, неизменно чуть вьющиеся, вплетены золотые листья-заколки. А потом Его Высочество замечает, что что-то не так. Он совершенно точно не слышал, как закрылась за гостями дверь. Сначала он напрягается, выпрямляясь по струнке и сводя лопатки вместе. А затем осторожно поворачивается, боясь совершать резкие движения. И в этот момент даже на его всегда сдержанном лице можно прочитать, как чужое появление вышибает из него весь дух. Грудь медленно поднимается, когда Ёсан глубоко вдыхает. Уён в восхищении. Он теряется в синеве чужих глаз. Они — как-то море, которое он видел. Глубокие, холодные, но невыразимо прекрасные. Как и сам Ёсан, будто созданный искусным художником, нарисованный, совсем нереальный. Все слова забываются. Уён не может ничего сказать. Он просто не знает, что говорить. Всё, что он хочет — упасть к чужим ногам. Ёсан чуть нагибается, чтобы вернуть бумаги обратно на стол, а потом разворачивается к Уёну всем телом — но ближе так и не подходит. Он будто бы боится спугнуть мираж, или же Уёну только так кажется, и на самом деле Ёсан ведёт себя как и обычно. С тихим щелчком вдруг гаснут лампы на стенах, а в открытое окно задувает свежий ветер, принося с собой запах выпечки с улицы. В полумраке думать и дышать вдруг становится легче. Уён первым делает шаг вперёд, потом второй и, повинуясь порыву, притягивает Ёсана к себе, прижимаясь к нему всем телом и обнимая руками. Он чувствует чужую мелкую дрожь, вибрацией идущую по телу, и не понимает, отчего это. Ведь Ёсан так и замирает, едва дыша. Уён закрывает глаза. От Ёсана пахнет привычным пустынным зноем и чем-то сладким, таким знакомым. Так пахнет для Уёна дом. Точно, дом. Он вернулся не просто куда-то, он вернулся домой и теперь ясно это чувствует, сжимая в своих объятиях человека, по которому так сильно соскучился. Ёсан всегда был достаточно крепкого телосложения, но сейчас Уёну кажется, будто он — тонкая натянутая струна, которая вот-вот порвётся. — Ваше Высочество, — шепчет он ему на ухо, — мы…я сдержал обещание. Я вернулся. Его слова вдруг отрезвляют Ёсана. Встряхнув головой, он отстраняет Уёна от себя и смотрит ему в глаза пронзительным холодным взглядом, поджав губы. — Почему никто не сказал о вашем возвращении? Уён ошалело моргает, пытаясь справиться с головокружением. Это его так сейчас оттолкнули? Сердце падает куда-то вниз. — Мы только недавно приземлились, — сбивчиво оправдывается он. — Я сразу к тебе пошёл. — Все живы? — тут же спрашивает Ёсан, и Уён наконец-то понимает его реакцию, облегчённо вздыхая. — Все до единого. Потрепало нас, конечно, но мы справились. Ёсан чуть отклоняется назад, опираясь рукой на деревянную столешницу. Уёну кажется, что в тусклом свете от взошедшей на небе луны у Ёсана в глазах всего на секунду появляется подозрительный блеск — и тут же исчезает. — В таком случае, почему я первым вижу тебя, а не Сонхва с отчётами? Уён хмыкает. Этим холодом его так просто не пронять. Он не из тех, кто первое же проявление равнодушия сочтёт фатальным для себя поражением. Он заводит руки за спину, качая головой. — Потому что увидеть тебя хотел я, а не он. Я ждал нашей встречи два года, отчёты могут подождать хоть день? Ёсан окидывает его внимательным взглядом. Кажется, будто он и в таком полумраке может видеть не хуже, чем при дневном свете. Тем не менее его лицо не меняется, оставаясь всё таким же беспристрастным. Скрестив руки на груди, Ёсан чуть отталкивается от стола и, пройдя мимо Уёна, подходит к открытому окну. — Я ждал вас два года, — соглашается он. — Два года гадал, как проходит ваше исследование, потому что не получил ни одной весточки. Честно говоря, не знаю, почему я на них надеялся, хоть и понимал, что оттуда, куда вы летите, ни одна весть не дойдёт. — Так ты скучал? — замирая, спрашивает Уён. — Я лишь говорю о своём любопытстве, — излишне резко отрезает Ёсан. — Тоска — это эмоция, которая мешает нормально мыслить. Она мне не нужна. Уён протяжно вздыхает. Прошло два года, а Ёсан не изменился ни капельки. — Позволь тогда мне самому рассказать о том, что мы пережили. — Это будет очень долго, — возражает Ёсан. — У нас теперь много времени. — Ты устанешь говорить. — Ты же знаешь, я люблю поболтать. — Уён! Ёсан повышает голос, и тот эхом отлетает от высоких каменных сводов и ударяет по ушам. Ёсан редко позволяет себе говорить громче обычного. Если честно, Уён не может припомнить хоть один момент, когда Ёсан вообще кричал. — В чём дело? — Уён знает, когда отступить. Если его об этом просят — тем более. А Ёсан просит. Вот только почему? Не может быть такого, что он не рад ему. Ёсан стоит у окна в лунном свете, словно скульптура. Ветер совсем слегка треплет его волосы, сдувая тонкие пряди с лица. Уён едва сдерживает все свои чувства, думая о том, что в Ёсане прекрасно всё. Может быть, во время путешествия он просто сошёл с ума? Нельзя так восхищаться человеком. А, может, во время этого путешествия семена той искренней любви, которую он испытывал, наконец проросли и распустились ярко-алыми бутонами. Он вспоминает своё краткое помутнение рассудка, когда четыре года назад Шину направил на Ёсана оружие. Вспоминает, как испугался настолько, что не раздумывал ни секунды, прежде чем закрыть Ёсана собой. Тогда он ещё ничего не осознавал полностью, ему просто нравилось проводить с ним время, и он скорее считал его другом, нежели объектом влюбленности. Тем более что Ёсан всегда говорил, что его не интересуют подобные вещи. Он всегда морщил нос, стоило Сонхва и Хонджуну как-то проявить свои чувства на публике. Но теперь Уён ничего не может с собой поделать. Он просто любит. Любит так, как он умеет: искренне, пылко, желая посвящать Ёсану всего себя, всё своё свободное время. Вот только нужно ли это самому Ёсану? Надо уметь держать себя в руках. — Мне нужна сухая констатация фактов, ты же будешь распинаться до утра, — Ёсан устало трёт переносицу. — И совершенно не о том, о чём надо. Не о том, Уён, понимаешь? Что ж, Уён понимает. И всё равно улыбается, когда кивает. — Тогда я передам Сонхва, что ты его ждёшь. Но думаю, он придёт не раньше завтрашнего утра, мы все правда очень устали. Но если что, действительно соскучились и очень рады вернуться. Ёсан кратко кивает, не смотря на Уёна. — Конечно, это же ваш дом. Тот снисходительно улыбается. — Я не о том, Ёсан. Поговорим тогда потом, хорошо? Можешь дать мне хотя бы один шанс? Ёсан в этот момент выглядит даже каким-то недовольным. Что ж, это хоть какая-то эмоция на его лице. — Ты всё такой же, ни капельки не изменился за это время, — подмечает он, на что Уён в ответ лишь смеётся. — Я то же самое могу сказать про тебя, если честно. Всё такой же — тебя что, даже власть не меняет? Внезапно нахмурившись, Ёсан поворачивается к Уёну и, словно на секунду вспылив, тут же успокаивается. Это длится всего мгновение, меньше секунды, но Уён успевает заметить. Успевает ухватиться за чужую эмоцию. — Я рад, что вы вернулись. Ты не поверишь, конечно, но искренне, — отчего-то голос Ёсана звучит так, будто бы он оправдывается. — Но я знаю, что вы не могли не вернуться, это закон такой, что всё возвращается. Рано или поздно это всё равно произошло бы, а потому нечего было и переживать. Даже в темноте, когда облака скрывают лунный свет, Уён замечает, как Ёсан сжимает пальцы на ткани широких штанов. Где-то внутри зарождается странное чувство. Неужели Ёсан врёт? Нет, не насчёт радости от их возвращения, но действительно ли он был так уверен, что всё будет хорошо? В любом случае, даже если это так, Уён не собирается настаивать, заставлять Ёсана признаваться в чём-то, он просто даст ему время. А уж оно решит, что будет дальше с ними обоими. Уён совсем капельку, но надеется на хороший исход. В честь возвращения дезервеллеров в Доласее устраивается праздник, а несколько дней объявляются выходными. Некоторые весьма удивлены такому указу короля, но не говорят и слова против. Ёсан всегда отличался крайней лаконичностью в своём правлении, и возражать ему мало кто смеет, особенно сейчас. Все понимают значимость исследования, которое провели путешественники, и то, что для Ёсана эти люди были друзьями. В самом замке в это время, наоборот, кипит работа. Изучая отчёты Сонхва, Ёсан совсем не спит и даже не ест, доводя себя до полнейшего изнеможения. Уён, откровенно говоря, причины его поведения понять не может. Казалось бы, Ёсан всегда чувствовал меру и не позволял себе перерабатывать настолько, что даже гвардия начинает беспокоиться из-за состояния своего короля. Ёсан в целом всегда был человеком рациональным, и вот теперь его рациональность испаряется куда-то за считанные дни, сменяясь безостановочной работой, из-за которой Ёсан запирается в приёмной и выходит оттуда лишь иногда. Уёна это и правда беспокоит. В какой-то степени он чувствует и свою вину в этом тоже, ему даже порой начинает казаться, что Ёсан загружает себя работой только для того, чтобы избегать его общества. Уён даёт ему время, вот только оно идёт и идёт, а ничего не меняется. С их возвращения проходит несколько недель, и жизнь входит в привычный когда-то ритм. Один только Уён не находит себе места и не знает, что ему делать. По Ёсану он ужасно скучает, но тот, похоже, против его общества. Уён даже несколько раз разговаривает об этом с Хонджуном, но тот лишь качает головой. — Ёсан просто такой человек, ты же знаешь. — Я не хочу тебя расстраивать, но в последнее время мы с ним погрязли в работе, — встревает в их разговор Сонхва. — Ему не то что не до романтических чувств, ему вообще не до чего. Но ты можешь попытаться. Только ненавязчиво. Не наседай на него. Сонхва, в целом, озвучивает то, что Уён понимает и сам. Но отчего-то от его былой спеси не остаётся и следа. Откровенно говоря, теперь он и вовсе боится что-то сделать или сказать не так, и он сам начинает избегать общества Ёсана, как бы странно это ни было. Даже в моменты, когда ему что-то поручают донести до Его Высочества, он предпочитает теперь передать послание через какого-нибудь гвардейца, нежели идти самому. Хотя раньше именно так он и поступал. Уён пусть и уверенный в себе человек, но сейчас он лишь уверенно скатывается на дно понимания своих чувств. Не клеится даже работа в цеху — Хонджун относится к нему с пониманием, очень тяжело влиться в работу после столь длительного отсутствия, но дело ведь совсем не в отсутствии. Он просто ужасно, до боли во всём теле соскучился по Ёсану, а по итогу не знает, как к нему подступиться. Может быть, если бы он тогда решил остаться, всё было бы иначе. Может быть? Уён с протяжным воем роняет голову прямо на чертежи, а через минуту к нему в кабинет заходит Хонджун. Он ставит перед ним стакан прохладной воды и упирается кулаками в бока, смотря на друга сверху вниз со всей присущей ему строгостью. — Хватит уже. Имей хоть какую-то гордость, в конце концов. У нас из-за тебя в цехе скоро работа встанет из-за той тоски, которую ты нагоняешь. Ты либо берёшь и решаешь ситуацию, а не избегаешь её, как песчаная мышь избегает орла, либо забываешь о Ёсане и живёшь дальше нормально, — он разворачивается, но прежде, чем уйти, всё-таки добавляет. — Но я бы на твоём месте попытался. Я тоже до последнего избегал разговора с Сонхва. Мне иногда кажется, что я в чём-то могу понять Ёсана. Так что просто, ну…ты же Уён, сделай это в своём духе. Хонджун уходит — Уён пару секунд тоскливо смотрит ему вслед, а затем решительно поднимается. Нет, Хонджун прав, он же Чон Уён, и он не может просто взять и сдаться. Тем более с Ёсаном. Сколько у того ещё близких людей? Есть ли ему с кем поделиться своими переживаниями? А вдруг за это время ничего не изменилось, и для Ёсана всё ещё нет никого ближе его самого? Немного приободрив себя подобными мыслями, Уён решает, что его рабочий день закончится чуть раньше положенного. В голове у него зреет план. Его Высочество слишком уж сильно загоняет себя по работе — так что это просто его долг как друга, в первую очередь, дать ему немного отдохнуть и расслабиться. В королевском замке Уёна встречают, как желанного гостя, интересуясь, не к королю ли он пожаловал, но Уён сразу спускается на кухню, отдавая распоряжение накрыть для них обед. — Его Высочество даже не позавтракал, — качает головой кухарка. — Я не уверена, что он захочет обедать. Вчера он лишь перекусил пару раз и за ужином выпил чай с печеньем. — Я с ним поговорю, — заверяет Уён женщину. — Если он и меня не захочет слушать, это будет беда, конечно, но я постараюсь. — Было бы здорово, — соглашается кто-то из прислуги. — Мне кажется, что Его Высочество что-то очень сильно беспокоит. Он не был таким даже когда вы были в отъезде. — Вот как, — бормочет Уён, испытывая внезапный интерес. — Даже когда мы были в отъезде? Что это значит? Вся работа на кухне мигом стопорится. Правду говорят, что у стен есть уши, потому что прислуга есть везде и всегда, и, естественно, они делятся слухами. Гвардия куда более сдержана в этом плане — за ними следят Сонхва и Хванун, а потому Уён даже не рискует приближаться к ним с расспросами. — Не знаю, Его Высочество всегда редко проявлял эмоции… — …но нам всё это время казалось… — …что ему очень тоскливо, — наперебой рассказывают девушки, щебеча словно стайка обеспокоенных птиц. — Без вас. Без вас, господин Чон, в том числе. Не знаю, я бы грустила, если бы такой друг, как вы, внезапно куда-то улетел на долгое время. Уёну становится не по себе. Если это действительно так, то, может, Ёсан просто чувствует себя обиженным? Брошенным? На него это не похоже, конечно, но, с другой стороны, откуда Уён может знать, что ничего не поменялось за это время? Тем более что на его плечах теперь лежит огромная ответственность. — Вы готовьте, — немного растерянно говорит он. — Я пойду и поговорю с ним. Накройте в столовой, чтоб всё красиво было, хорошо? Сейчас Уён испытывает ещё больший мандраж, чем в тот день, когда они только вернулись. Каждый шаг отдаётся в ушах протяжным гулом, словно внутри него работает настоящий паровой двигатель. Он снова не знает, что ему говорить, и лишь надеется, что его болтливый язык найдётся сам. Наверное, стоит начать с чего-нибудь нейтрального — ему нужно хоть как-то отвлечь Ёсана от работы и убедить в том, что он сам не кусается и всё ещё скучает по нему. Уён ожидает увидеть Его Высочество в королевской приёмной, вот только гвардейцы около неё подсказывают, что сейчас Ёсан сидит в тронном зале. Честно говоря, Уён не очень любит это место. Тронный зал навевает ему лишь одно воспоминание, даже несмотря на то, что с тех пор он значительно изменился. Погрузившись в свои мысли, Уён не замечает, как у входа в тронный зал сталкивается с очередными гвардейцами. Те преграждают ему путь. Уён непонимающе хмурится, едва ли не врезаясь в чужую широкую грудь. Он поднимает вопросительный взгляд, но натыкается на почти непробиваемую стену в чужих глазах. — Его Высочество попросил его не беспокоить, господин Чон. Уён отходит на шаг и скрещивает руки на груди. — Я почти уверен в том, что эта просьба не распространяется на меня, — недовольно цокает он. — И вас лично не беспокоит сложившаяся ситуация? Гвардеец, похоже, на секунду впадает в ступор. Он не совсем понимает, о чём ему говорит Уён. Тот же продолжает с умным и немного злым видом: — Вы в курсе, что он не ест нормально? А когда он последний раз спал? Его Высочество, конечно, вам ничего не скажет, но вы сами-то можете подумать? Ни один нормальный человек не сможет долго продержаться в таком ритме, только если он не механизм. А Ёсан — не механизм. Похоже, что Уён выглядит достаточно убедительным, потому что гвардеец начинает сомневаться. Он наклоняется к своему напарнику и уточняет: — Это правда — про то, что он не ест и не спит? Тот неуверенно пожимает плечами. — Я откуда должен знать? Говорят, у Его Высочества в последнее время много работы. Двери в тронный зал внезапно распахиваются. Гвардейцы, переглянувшись, расступаются в разные стороны, Уён же остаётся стоять точно напротив. Он ощущает себя уверенно ровно до того момента, пока не видит Ёсана. Тот совсем не выглядит уставшим, хотя чёрные, как смоль, волосы, отчего-то успели растрепаться. Голубые глаза смотрят на Уёна всё так же пронзительно. — Так и знал, — вздыхает Ёсан. — Явился. Это ему кажется, или Ёсан немного злится? Уён, немного погодя, делает несколько шагов, пока Ёсан разворачивается и проходит вглубь тронного зала, залитого солнечным светом. Каблуки начищенных сапог стучат по полу, а потом затихают, когда Ёсан застывает почти в самом центре. Уён, помедлив, закрывает за собой двери. Он не хочет, чтобы кто-то подслушивал их разговоры. Только после этого Ёсан разворачивается к нему лицом и чуть наклоняет голову, скрещивая руки на груди. Он стоит ровно так же, как минутой ранее стоял Уён. В любой другой ситуации Уён пошутил бы какую-нибудь глупую шутку, чтобы разрядить атмосферу, но сейчас он ощущает, что это будет совершенно неуместно, потому что ему непонятно, что будет делать Ёсан дальше. А тот со вздохом говорит: — Ты так и будешь стоять, словно гвардеец на службе? Может, подойдёшь? Уён вопросительно поднимает брови, но всё же делает несколько шагов вперёд. — Я, вообще, поговорить пришёл, — объясняется он. — По поводу тебя. Я беспокоюсь, что ты не даёшь себе отдыха. Поверь, королевство не рухнет, если ты прервёшься на сон или обед. Ёсан чуть отворачивается, закатывая глаза. — Это проблема, — резюмирует он, громко цокнув языком. — То, что оно не рухнет? — немного заторможенно уточняет Уён. — То, что ты пришёл поговорить об этом, — Ёсан делает акцент на последнем слове и подходит ещё ближе. — Зная тебя, я ожидал чего-то другого. Чего-то более наглого и безрассудного. Мне даже было в какой-то степени любопытно, если честно. Уён с подозрением щурится, не зная, стоит ли ему улыбаться. Но от того, что Ёсан говорит это с привычным серьёзным видом, ему на секунду становится смешно. — Это была какая-то проверка? Ты специально с головой зарылся в работу, чтобы избегать меня и смотреть, что я буду делать? — откуда-то изнутри всё-таки рвётся смех, но ответ Ёсана заставляет его быстро утихнуть. — Просто изучаю природу человеческих чувств. Я всегда был достаточно далёк от них, так что это довольно непростая тема для изучения. В какой-то момент Ёсан оказывается непростительно близко. Настолько, что стоит поднять руку — и можно коснуться пальцами его щеки. Они стоят практически лицом к лицу, что приводит Уёна одновременно в восторг и ужас. Он едва сдерживает все эти эмоции, потому что слишком привык активно проявлять их. Но ему так хочется сказать хотя бы о том, что Ёсан сейчас, да и всегда, ужасно красивый, что он восхищается им, его выдержкой, его смелыми решениями, а ещё что хочется к нему прикоснуться, а не стоять, наблюдая со стороны, словно за прекрасной статуей. — И как далеко ты продвинулся? — осторожно уточняет Уён. Он ожидает любого ответа и, кажется, почти готов к любому исходу событий. — Поцелуй меня, — Ёсан как и всегда настолько краток и лаконичен, что это бьёт Уёна под дых. Он не сразу понимает, что от него требуется. — Чего? — и сразу ругает себя. Почему он не может просто взять и выполнить чужую просьбу? Почему это ощущается так странно? — Я неясно выражаюсь? Поцелуй меня, — спокойно продолжает Ёсан, пронзительно смотря на него. — У меня никогда не было подобного опыта. Я всегда считал это бесполезным и ненужным, однако трудно быть объективным и делать какие-то суждения, когда не знаешь, от чего отказываешься. Так что просто сделай это. — Ты сколько не спал? — робеет Уён. — У тебя не переутомление, случаем? Ёсан вздыхает, прикрывая глаза, а затем вдруг резко притягивает Уёна к себе за лацкан пиджака и прижимается губами к его губам. Уён еле удерживается на месте, подаваясь вперёд, а потом вдруг понимает, что Ёсан понятия не имеет, что делать. Он так и стоит, будто бы ждёт чужих действий. И от него пахнет так сладко, но Уён всё же сдерживается, кладёт ладони на чужие пальцы, заставляя отпустить себя. — Ваше Высочество… Ёсан, — сбивчиво бормочет он, продолжая сжимать его руку. — Ты мне только скажи, пожалуйста, что для тебя это значит? Просто эксперимент? У Ёсана трепещут ресницы, Уён видит это и всё ещё чувствует на своих губах тёплое дыхание. — Я просто хочу понять, смогу ли я дать тебе то, что ты хочешь, — в этот момент Ёсан опускает взгляд, а у Уёна внутри всё переворачивается и рушится. Ёсан не из тех, кто будет говорить такие вещи, и не из тех, кто будет опускать взгляд. Почему он это делает? — Ты не обязан, — как бы Уёну ни хотелось, чтобы все его желания исполнились, чтобы всё было именно так, как он тысячу раз представлял в своих мыслях, заставлять Ёсана быть с ним он не имеет никакого права. Ёсан вновь цокает. — И почему же? — высвободив ладонь из чужой хватки и всё ещё глядя куда-то мимо Уёна, он поправляет лацкан его пиджака, который смял в пальцах минутой ранее. — А если я скажу, что я переступаю только через мои личные принципы, но не через себя? Это разные вещи, потому что делаю я это ради себя же в какой-то степени. Ёсан так и оставляет ладонь лежать на груди Уёна, и он уверен, что теперь он точно чувствует, как тяжело и в то же время быстро бьётся его сердце. — Почему? — вновь повторяет Уён. Ему просто необходимо докопаться до правды. — Я не хочу, чтобы ты думал, будто не нужен мне. Нужен, на самом деле, и я бы хотел как-то это выразить, потому что столкнулся с ситуацией, когда исключительно слов не хватает. Это признание для Уёна сродни песчаной буре посреди Доласеи. Также внезапно и беспощадно. Не совсем понимая, стоит ли ему так делать, Уён всё же склоняется к чужим губам. Его нерешительность исчезает, когда Ёсан сам подаётся ему навстречу. В нём — ни капли смущения и какой-то неловкости, и пусть до этого никогда в жизни он ни с кем даже не целовался, учится он быстро. Уён поражается этой отдаче, когда Ёсан, сообразив, что ему следует делать, покорно размыкает губы, льнёт к нему, хватаясь руками за плечи и вторя каждому движению. Выходит мокро и до пошлого громко, но Уён нагло соврёт, если скажет, что это ему не нравится. Внутри него всё полыхает — он заводится за доли секунды и, если честно, немного пугается этого. Зарывшись ладонью в густые волосы, он аккуратно заставляет Ёсана отстраниться от себя. У того блестит взгляд — и он с вызовом смотрит Уёну прямо в глаза, облизывая чуть влажные губы языком, который ещё секунду назад был у него во рту. — Это приятно, — глубоко вздохнув, чтобы восстановить сбившееся дыхание, заявляет Ёсан и причмокивает. — Немного странно, но почему-то хочется повторить. — Запиши это в свой исследовательский дневник, — хмыкает Уён и вновь тянется за поцелуем. Раз Ёсану понравилось — значит, он даёт добро. И Уён сделает всё, что угодно, лишь бы угодить Его Высочеству. В этот раз он действует куда более смело — опускает одну ладонь с затылка на шею, а второй притягивает Ёсана к себе за талию. Под пальцами ощущается жёсткий корсет, и Уён невольно задумывается о том, насколько этот человек держит себя в узде, не сгибает идеально прямую спину и не даёт себе вдохнуть полной грудью. Сам того не замечая, он хватается за края туго завязанных лент и одним движением расплетает узел. Разумеется, этого недостаточно, и, чтобы снять корсет, придётся повозиться, но Уён не спешит. Ёсан должен ему сам разрешить это сделать, а в идеале — попросить. Он мажет губами по щеке и склоняется к чуть покрасневшему уху. — Ваше Высочество, — пальцы Ёсана в этот момент сжимаются у него на плече и мнут жёсткую ткань пиджака. — Я соскучился. Позвольте мне больше никогда не оставлять вас. Оставляя лёгкий поцелуй на крепкой шее, Уён уж никак не ожидает в этот момент получить раскрытой ладонью в грудь. Недостаточно сильно, чтобы оттолкнуть, но достаточно, чтобы ощутить в этом жесте всё вложенное негодование. — Это я тебе должен позволить? Это был твой выбор, — в голосе Ёсана клокочет что-то незнакомое, что-то, что заставляет Уёна испуганно замереть. — И с каких пор ты выражаешься так высокопарно? Первоначальный ступор быстро проходит. В этот момент Уён вдруг понимает, что всё происходит правильно, именно так, как должно быть. Ёсан, обычно закрытый, со всеми своими чувствами, запертыми под семью замками, наконец начинает открываться. — Мне просто нравится называть тебя так, — оправдывается Уён. — Тебе идёт быть королём. Ты невообразимо прекрасен, и мне очень жаль, что я не поэт и не могу запечатлеть этот факт в стихах. Но я просто не хочу, чтобы тебе было плохо или больно, мне хочется сделать тебе приятно и, если честно, доказать: то, что ты считаешь бесполезной ерундой, на самом деле имеет значение. Уён тяжело выдыхает в чужие губы, прижимаясь своим лбом ко лбу Ёсана. Тот напряжённо дрожит в его руках, и его дыхание на коже ощущается словно жар из печи для плавки металлов. — Так докажи, — даже несмотря на своё несколько разбитое состояние, Ёсан всё равно звучит решительно и прямолинейно. Собственно, как и всегда. — Я не против, если ты это сделаешь. Точнее, если это сделаешь именно ты. Я читал о способах, с помощью которых двое мужчин могут… Остатки слов теряются в быстром поцелуе. Подобная откровенность — слишком даже для Уёна. — До такого мы сегодня с вами точно не дойдём, Ваше Высочество, — заявляет он. — Но я могу сделать кое-что. Просто чтобы показать тебе, что это не страшно, и в этом ничего такого нет. Позволишь мне? Нахмурив густые брови, Ёсан кивает. Уён вновь спускается пальцами на его поясницу, чтобы развязать ленты корсета и избавить Ёсана от этого орудия пыток, не иначе. Через несколько секунд, не выдержав, он даже просит его развернуться. Так дело идёт куда быстрее. — Зачем ты это делаешь? — в голосе ни капли возмущения, только искреннее любопытство. Уён не сдерживает улыбки, когда думает, что Ёсан наверняка и правда ведёт исследовательский дневник. — Чтобы ты расслабился и ни о чём не думал, — объясняет он и, расправившись со шнуровкой, позволяет корсету свободно упасть на пол, после чего довольно целует Ёсана в затылок. В этот же момент чужая шея покрывается мурашками. Любопытно, насколько Ёсан чувствительный на самом деле? — Попрошу вас занять своё место на троне, Ваше Высочество. Уён как никогда радуется, что хотя бы трон Ёсан не переделал под стать своему характеру, оставив подлокотники и мягкую обивку, контрастирующую с роскошными резными элементами. Стоит Ёсану занять удобное положение, Уён опускается между его разведёнными коленями и пробирается ладонью под рубаху, расстёгивая несколько нижних пуговиц. Он никогда не видел Ёсана без одежды. Большую часть времени тот носит что-то очень закрытое, видимо, так и не избавившись до конца от привычки скрывать все, вплоть до кончиков пальцев, под одеянием служителя Дома Советов. И всё же Уён и без этого прекрасно понимал, что Ёсан строго следит за собой, а потому у него очень подтянутое тело. Он ощущает, как под ладонью напрягаются мышцы пресса, и ощущает себя отчего-то безумно довольным. Ему хочется коснуться чужого живота губами, но Ёсан сидит слишком высоко, и стоя на коленях Уён просто не дотягивается. Впрочем, это лишь заставляет его действовать более радикально. Чувствуя на себе внимательный взгляд, Уён опускает ладонь к пуговицам на штанах. Лёгкое волнение заставляет его путаться и забывать, как делаются элементарные вещи, но в итоге он всё-таки справляется с этой непростой задачей. — Уён, — хрипло зовёт его Ёсан, и он тут же поднимает голову. — Ваше Высочество? — вопросительно вырывается у него в очередной раз. Как-то раз, ещё когда они были едва знакомы, Уён застал Ёсана в зале Дома Советов. Он сидел на коленях, склонив голову перед статуей, и пусть он тогда опроверг идею того, что молился, Уён сейчас ощущает себя именно так. Ёсан закусывает губу, а потом кивает. — Продолжай. Уён хмыкает и запускает ладонь в чужие штаны. Несмотря на свою смелость, да и опыта у него тоже достаточно, он ощущает лёгкий трепет. Найдётся ли во всём мире ещё человек, которому Ёсан позволит подобное? Наверное, поэтому его возбуждённый член в ладони ощущается так правильно и приятно. Уён, конечно, немного удивлён, что Ёсан вообще может испытывать что-то подобное, будто бы забывает на секунду, что он тоже человек. Но Ёсан не просто испытывает — он тяжело дышит и изучающе наблюдает, не отводя взгляда и чуть приоткрыв рот. Он будто бы хочет что-то сказать, но не знает, что, а потому позволяет Уёну действовать дальше. И можно было бы назвать Его Высочество настоящим королём самообладания, вот только когда Уён нежно двигает пальцами, обхватывает ими у основания и мягко скользит вверх, Ёсан сначала захлёбывается судорожным вдохом, а потом тихо стонет. Весь его вид буквально говорит о том, что он не ожидал чего-то подобного. Он выглядит весьма встревоженно. — Повтори, — его голос звучит низко и хрипло, заставляя Уёна заводиться не на шутку. — Только сильнее…это приятно, но так странно, я читал, но не думал… Он не договаривает, потому что Уён незамедлительно выполняет его просьбу, размазывает выступившую смазку по головке большим пальцем и думает о том, что в Ёсане действительно прекрасно всё. Член у него больше, чем представлял себе Уён в своих лихорадочных снах, увитый переплетением вен, и его безумно приятно сжимать в ладони. Но одна мысль не даёт Уёну покоя, и он вот-вот собирается её воплотить. Только сначала он всё же уточняет одну беспокоящую его деталь: — Читал? Ёсан, а ты когда-нибудь сам…себя так касался? Ёсан чуть хмурится и качает головой. — Для чего? Я всю свою жизнь посвятил Дому Советов и людям, мне было не до мыслей о… — Уён вновь не даёт ему договорить. Из-за слов Ёсана у него колотится сердце, так что он решает не медлить и склоняет голову, будто в молитве, чтобы провести по всей длине языком, повторяя движения пальцев, а затем обхватить губами. Уён, честно, не уверен, сможет ли он вобрать в себя его полностью, а потому пока даже не пытается. Он ведёт языком по выступающим венкам, посасывает головку, потом выпускает её изо рта, только чтобы в следующий раз взять уже глубже. Всё это время Уён неотрывно следит за реакцией Ёсана. Тот впервые оказывается неожиданно открытым, он прикусывает кожу на тыльной стороне собственной ладони и чуть прикрывает глаза, выдыхая еле слышные полустоны. Голову он откидывает на спинку трона, открывая беззащитную шею и выступающий кадык, судорожно ходящий вниз-вверх. Как же быстро можно разбить не привыкшего к подобным манипуляциям Ёсана. Сложно сказать, какие мысли у него в голове в этот момент, но Уён лишь думает о том, что ради подобного зрелища он готов каждый день оказываться на коленях перед Его Высочеством и приносить ему клятву в верности и преданности. Он опускает голову до тех пор, пока член не упирается ему в заднюю стенку горла, и придерживает Ёсана за бедро, чтобы он не дёргался. Тот весь дрожит от напряжения, и Уён точно знает, что в своей первый раз Ёсан не протянет долго. Проблема в том, что куда более опытный Уён тоже долго не продержится. Собственное возбуждение напоминает ему о себе почти болезненными спазмами внизу живота, и с ума сойти можно от того, как ему хочется опустить руку и хоть как-то помочь себе, но вместо этого он снова сжимает член Ёсана у основания и ещё немного опускает голову. Получается больше, чем наполовину, но дальше Уён и не пытается. Он несколько раз двигает головой, плотно обхватывая ствол губами, и ловит ушами низкие стоны, прорывающиеся сквозь барьер сдержанности. Ёсан, до этого терзавший один из подлокотников, вдруг кладёт руку на чужой затылок, сжимает в волосах пальцы и пытается свести колени. Двигаться становится чуть менее удобно, и Уён слегка замедляется, но не останавливается, решая довести Ёсана до конца мучительно медленным темпом. Это работает. Через несколько минут Ёсан затихает, его пальцы сжимают волосы ещё сильнее, невольно оттягивая, а потом вдруг расслабляются. Уён отстраняется и сглатывает, проводя языком по губам. — Ваше Высочество, — он вот-вот готов признаться ему во многом, высказать все свои потаённые мысли, без страха быть отвергнутым, но Ёсан его быстро перебивает: — Помолчи немного, а. А вдруг это и правда был эксперимент? Сердце пропускает удар, но Уён привык доверять своей интуиции и, в первую очередь, Ёсану. А потому он так и сидит, пока тот приходит в себя, откинув голову и прикрыв глаза рукой. Он в этот момент даже забывает о собственном возбуждении и ждёт чужих слов, словно приговора. К его удивлению, Ёсан заговаривает с ним не на доласийском, а на древнем языке. — Ты это всё заранее продумал, да? Уён давит в себе нервный смешок и помогает Ёсану привести себя в порядок, после чего поднимается с колен и отходит к окну, выглядывая на улицу. День в самом разгаре, и на главной площади достаточно оживлённо. — На самом деле, нет, я просто поговорить пришёл, — он тоже переходит на родной язык, и это ощущается немного непривычно. С ребятами он всегда общался на доласийском, а в их путешествии им встретилось такое множество языков, что выражаться приходилось порой исключительно жестами. Ёсан, услышав его слова, внезапно начинает смеяться. Уён вздрагивает от неожиданности и поворачивается к нему, заставая поистине прекрасную картину. — Поговорили, — отчего-то Ёсана до ужаса веселит эта ситуация, и он закрывает лицо руками на секунду, но даже так Уён успевает заметить слезинки, блеснувшие в уголках его глаз. — Всё в порядке? — немного обеспокоенно спрашивает он, но Ёсан, внезапно затихнув, поднимается с трона и медленно подходит к Уёну, цокая невысокими каблуками. В голове зарождается мысль о том, что он только что сделал. Внутри всё сжимается, и Уён с трудом побарывает желание отвести взгляд. Нет, ему совершенно не стыдно, но, всё-таки, может, Ёсан и правда был не в себе из-за переутомления? — Если честно, то нет, — признаётся тот, тяжело вздыхая. — Потому что поговорить нам всё ещё надо, а мне почему-то хочется избегать этого разговора. Уён опускает голову, фыркая. — В таком случае ты выбрал весьма интересный способ для этого. Ёсан склоняет голову набок. По нему и не скажешь, что сейчас между ними что-то было, выглядит он абсолютно невозмутимым. — Просто решил, что ты придумаешь способ помочь мне расслабиться, всего-то, — он пожимает плечами. Уён успевает лишь едва нахмуриться, когда замечает в голубых глазах напротив тень беспокойства. — Как-то плохо прозвучало, да? Столько времени провёл в Доласее, что разучился нормально разговаривать на родном языке. Я не совсем то имел в виду. Ты просто хорошо меня знаешь, и я тебе доверяю. — Всё ещё звучит так, будто ты решил меня использовать в своих коварных целях по изучению собственной сексуальности, — шутит Уён себе под нос, заставляя Ёсана слегка побледнеть. — Это правда так выглядело? — неуверенно уточняет он, и сердце Уёна разбивается вдребезги в этот самый момент. Он не уверен, в какой раз это происходит из-за Ёсана, но, честно говоря, он готов каждый раз собирать его по кусочкам. Не выдерживая такой наивной растерянности с чужой стороны, Уён за долю секунды сокращает расстояние между ними и притягивает Ёсана к себе, обхватывая его руками так, будто больше ни за что не собирается отпускать. Ёсан, который совсем не привык к объятиям даже спустя несколько лет знакомства с Уёном, сначала застывает, словно каменная глыба, но потом всё же отпускает себя и упирается лбом в его плечо. Длинные волнистые пряди чуть щекочут Уёну шею. — Можешь и дальше использовать, — заверяет он. — Кто я такой, чтобы отказывать самому королю? — О, это мы ещё обсудим, — бормочет Ёсан. — Я бы хотел побольше практики, чтобы немного поднабраться опыта. Если ты не возражаешь, я бы хотел повторить с тобой то, что ты только что сделал со мной. Он говорит с такой непосредственностью, что звучит очаровательно и забавно одновременно. Тем не менее у Уёна пересыхает в горле. — Ваше Высочество, одно слово — и я весь ваш. Ёсан поднимает голову. — Но сначала не об этом, — он подталкивает Уёна ближе к стенке и упирается одной рукой ему в грудь, будто намереваясь разразиться угрозами. — Я устал слушать Сонхва — его отчёты такие сухие и скучные, всё по полочкам, хочу послушать о вашем путешествии теперь от тебя. Думаю, я готов к этому. Расскажи, с чем вы столкнулись. Какое оно, море? Сонхва говорил, что вы потерпели крушение и чуть не погибли, а потом еле нашли друг друга — это так? Я правда хочу знать всё. Уён невольно вспоминает его слова после их возвращения. О том, что он будет слишком много болтать, и что ему нужна была констатация фактов. Так в действительности Ёсан был просто не готов к тому, что услышит? И пока Уён раздумывает о том, что лучше сказать, Его Высочество продолжает говорить. — Ты мне не поверишь, конечно, но я так боялся за вас, и за тебя особенно, я вдруг представил: а что если вы не вернётесь, или вернутся не все, и среди них не будет тебя, как я вообще жить дальше буду? Сначала я думал, что ты идиот, потом, что хочешь отдалиться от меня, и понял, что был с тобой всегда слишком холоден; потом меня напугала мысль, что я так и не смогу доказать тебе обратное. Если честно, я был почти готов тайно сбежать обратно во Фьевэ. Мне было очень одиноко без тебя. Я ощущал себя не на своём месте. Подобное откровение вышибает из Уёна остатки воздуха, и он чувствует себя сольпугой, поломавшейся посреди города. Он поверить не может, что действительно слышит эти слова от Ёсана. От его Ёсана, которого обычно не проймёшь даже направленным в его сторону дулом ружья. От Ёсана, который когда-то смог всего-то за пару месяцев обрести расположение всего доласийского народа. От Ёсана, которым он так восхищается. Слова так и вертятся на языке. Наверное, прежний Уён предпочёл бы промолчать в такой ситуации, но нынешний Уён уже целиком и полностью прочувствовал ценность ушедшего времени. А ещё он наконец-то понял всё, что хотел. — Ваше Высочество, я люблю вас, — он касается ладони, лежащей у него на груди. Ёсан вздыхает, но Уён чувствует, что это скорее вздох облегчения. Широкие плечи вздымаются и опускаются, а на чужом лице воцаряется привычная безмятежность. — Это очевидно, — прямолинейность как и всегда немного обескураживает, но как же Уёну это нравится. — Спасибо, что признался первым. Думаю, это было бы немного тяжело для меня. Я всё ещё не люблю подобные разговоры и считаю их пустой тратой времени. Ёсан морщит нос. Уён улыбается. — В таком случае предлагаю и не говорить об этом — я думаю, я вас понял, Ваше Высочество. Как насчёт того, чтобы продолжить разговор о нашем путешествии за обедом? Я всё-таки пришёл сюда за тем, чтобы заставить вас отдохнуть. Ёсан недовольно цокает и смахивает руку Уёна со своей ладони. А сам ведёт ею вниз, вдоль мелких пуговиц. Глубина голубых глаз становится немного пугающей, словно надвигающийся шторм. — Хорошо, мы обсудим всё за обедом. Но сначала мне нужно провести завершающую часть своего эксперимента. Без этого я никуда не пойду — считай, это твоя вина, потому что мне очень интересно, получится ли у меня. И прости, трон не уступлю, так что постоишь тут? Когда Ёсан опускается перед ним на колени, Уёну кажется, что его двухлетнее отсутствие определённо пошло их отношениям на пользу. Где-то за окном о чём-то щебечет стайка пролетающих мимо птиц. А Уён снова заглядывает в любимые глаза. И тонет, как в море.