Близость

Секс у них был такой же странный, как и отношения в целом. В самый неожиданный момент, без всякого предварительного сговора, Трэвис просто вламывался к Чарльзу в комнату, толкал его к ближайшей вертикальной поверхности и расстегивал на нем джинсы, одновременно опускаясь на колени. Первое время – сразу после эвакуации – Чарльз еще пытался протестовать, но быстро смирился с тем, что, очевидно, он не из тех людей, которые способны остановить Трэвиса Тэйта. К тому же, если быть до конца честным, ему это нравилось. Ему было стыдно перед собой, перед своими мертвыми, но, положа руку на сердце – ему все равно нравилось трахаться с Трэвисом, и Трэвис, само собой, это тоже видел. В мире осталось не так много вещей, которые Чарльзу нравились, и с каждым днем их становилось все меньше, так что в конце концов он бросил сопротивляться. Трэвис впечатывал его в стену – шкаф, стеллаж, ронял на кровать или стул – расстегивал на нем джинсы, быстро облизывал губы, не нервно, но как будто сосредоточенно – и брал его член в рот, одним долгим движением, сразу почти целиком. Чарльз запрокидывал голову, жмурился, тихо стонал сквозь сжатые зубы – и тянулся, не глядя, вслепую, обхватывал Трэвиса обеими ладонями за шею, беспорядочно гладил подушечками пальцев бритый затылок. Трэвис был весь колючий, легкая щетина колола Чарльзу кожу бедра, – но рот у него был мягкий, горячий и чертовски умелый. Он облизывал, сосал, сжимал губами, слегка прикусывал – так, как будто от того, насколько шикарный минет он сделает Чарльзу, зависела судьба мира. Чарльз думал, что многое бы отдал, чтобы она на самом деле только от этого и зависела. Когда Трэвис заставлял его кончать, под веками Чарльза как будто взрывались звезды. А потом Трэвис отстранялся, вытирал губы тыльной стороной ладони и садился прямо на пол, утыкаясь лбом куда-то Чарльзу в бедро. И – каждый раз – как будто случайно, ненароком протягивал руку и брал ладонь Чарльза в свою. Чарльз – каждый раз – делал вид, что не обращает на это внимания. Остальное разнилось – иногда Трэвис уходил почти сразу же, иногда предпочитал остаться и по своему обыкновению долго доводить Чарльза неприличными остротами. Иногда он забирался на кровать и начинал раздеваться сам, и они трахались несколько часов напролет. Иногда, когда Чарльз двигался внутри Трэвиса, размашисто, сильно, втрахивал его в матрас, забываясь в нем, как в горячечном сне, – иногда Трэвис болтал, не затыкаясь, прямо во время секса, иногда просто протяжно и, разумеется, слишком громко стонал, иногда молча кусал губы. Иногда Чарльзу казалось, что Трэвис так близко, что они вот-вот вплавятся друг в друга намертво, иногда – что они на разных концах планеты. Трэвис раздражал Чарльза, как никто другой. Он матерился к месту и не к месту, он был ошеломительно непредсказуемым, у него было дурацкое чувство юмора, пару раз он назвал Чарльза «папочкой», насаживаясь на его член, – и Чарльз был почти уверен, что сделал он это только чтобы его позлить. Почти. Процентов на семьдесят. У них с Трэвисом не было абсолютно ничего общего, Чарльза никогда не тянуло на таких парней, как Трэвис, и, не слети мир с катушек, у них бы никогда ничего не получилось. У них, по большому счету, и сейчас ничего не получалось. Чарльз вглядывался в лицо Трэвиса отчаянно, жадно, ловил каждый острый изгиб, каждое движение нервных губ, каждый блик света у карей радужки. Трэвис не был похож, пожалуй, ни на кого, с кем Чарльз был знаком раньше. Он не был похож на Тома. Он не был похож на Элизабет. Ни на кого из его мертвецов. Они были обречены провести остаток жизни в этом ледяном аду. Каждый раз после секса Чарльз осторожно гладил пальцами ладонь Трэвиса – каждую линию, от небольшой мозоли у мизинца до изгиба большого пальца, болезненно нежно, почти невесомо. Они оба делали вид, что не замечают этого.