The Price Of The Freedom

      Ночной воздух приятно освежал кожу, прохлада ранней осени проникала сквозь толстовку, когда Изуку бежал по крышам, едва сдерживая восторженный крик. Поскольку его колено наконец-то полностью зажило, ничто не мешало ему это делать.       Он не патрулировал и не собирал информацию для анализа.       Нет, Изуку просто существовал. Был подростком и делал глупые вещи без всякой ответственности, нависающей над его головой. Не так уж часто он мог вести себя подобным образом. Как будто не было постоянного давления или опасности, как будто он был свободен. От ненависти, горя, предрассудков и многих других вещей, которые преследовали его ежедневно. Свободен от самого себя.       Его лёгкие горели, когда Изуку наконец решил передохнуть от бега и бесцеремонно рухнул на крышу. Он лежал на своей спине и смотрел на ночное небо. В бездумном созерцании сияющих точек на чёрном полотне не было ничего забавного или романтичного, но тем не менее это вызвало улыбку на лице Изуку. Это было лучше, чем смотреть на тонкие трещины по всему потолку его спальни.       Его лицо было неприятно влажным от затрудненного дыхания через маску, но Изуку не обращал на это внимания. Его щёки раскраснелись от бега, он мог чувствовать, как они нагреваются, а его зелёные кудри были в беспорядке даже под капюшоном, но Изуку это не заботило.       Его глаза сияли, как звёзды, на которые он смотрел.

***

      Изуку снял медицинскую маску, приземлившись на ближайшее к Дому здание. Ветер сразу же обдал его лицо холодом, заставив его с тихой усмешкой потереть щёки. Тесноты в груди уже не было, и Изуку глубоко вдохнул прохладный ночной воздух, наслаждаясь лёгким жжением в лёгких и носу.       Он медленно спустился вниз по зданию, затем прокрался к Дому, стараясь, чтобы его не увидели из окон. Вокруг были деревья, так что шансы быть пойманным таким образом были ничтожно малы, но меры предосторожности всё равно нужно было принять (по крайней мере, Изуку говорил себе так, не обращая внимания на тот факт, что были способы вернуться быстрее. Продление ночных 'прогулок', насколько это было возможно, само по себе было мерой предосторожности). Пожарная лестница слегка скрипнула, когда Изуку поднялся наверх, прямо в свою спальню.       С этого момента всё рухнуло вниз.

***

      Изуку вошёл внутрь, как обычно, но едва он подошёл к окну, чтобы закрыть его, как тут же зажёгся основной свет.       Его сердце упало в желудок ещё до того, как он смог полностью осознать происходящее.       На месте прежней беззаботной улыбки теперь плескалась ледяная волна тревоги. Всё внутри него сдвинулось, словно невидимая рука сжимала его нутро, крича, чтобы он двигался, выбирался оттуда. Изуку медленно повернулся, как будто оттягивание неизбежного могло что-то изменить, и вполне ожидаемо столкнулся с разъярённым выражением лица своего соцработника. Он мог практически видеть молнию в её глазах. В буквальном смысле.       Это часть её причуды, — он пытался отвлечься. Но в состоянии нарастающей паники он не мог вспомнить ни её названия, ни каких-либо других деталей.       Этого было более чем достаточно, чтобы понять, что она не будет с ним церемониться.       Его разум был в полном беспорядке. Мысли накладывались одна на другую, превращаясь в сплошное неразборчивое жужжание, а начинающаяся паническая атака стремительно овладевала им.       Его единственный способ выбраться наружу был обнаружен. Что же он должен был теперь делать?       Но прежде чем Изуку смог попытаться защитить себя или найти оправдание, даже самое глупое, чтобы предотвратить эскалацию ситуации, она заговорила.       «Никаких ужинов». Это были её единственные слова, наполненные таким презрением, что Изуку вздрогнул. Затем она повернулась на пятках и вышла, захлопнув за собой дверь, даже не удостоив его взглядом.       Ничего больше. Никаких уточнений того, как долго продлится его наказание или что именно она имела в виду.       Изуку потребовалось некоторое время, чтобы убедиться, что она не вернётся, прежде чем он рухнул на колени, беззвучные слёзы сотрясали всё его тело.

***

      Ребёнок выглядел ещё более худым, чем раньше.       Иногда Шота ненавидел быть наблюдательным. Особенно когда обращал внимание на такие детали, как эта.       Он видел, как ребёнок ест, по крайней мере, пару раз, но это не ослабило его беспокойства. Даже наоборот, усугубило его. Потому что подросток, питающийся только дешёвыми закусками и теряющий вес, был более чем пугающим.       Некоторое время назад Шота озвучил Хизаши свои опасения и наблюдения. Как только эти слова повисли между ними, обычно жизнерадостное выражение лица его мужа исчезло. Вместо этого он нахмурился, и в его обычно светло-лимонных глазах пролегла глубокая тень.       Вряд ли было что-то, что Хизаши принимал бы так близко к сердцу, как жестокое обращение с детьми.       Именно так Шота и оказался здесь. Сгорбившись на крыше, он праздно наблюдал за линчевателем издалека, а коробка с бенто была надежно запрятана в его вспомогательном поясе. Он присматривал за ребёнком в течение нескольких дней, и это ничуть не уменьшало тревоги, засевшей в его груди. Рациональная сторона его мозга говорила о нелогичности столь пристального внимания к случайному ребёнку, и о том, что ему следовало бы просто отвести того в полицейский участок. Но другой маленький голос кричал ему не оставлять травмированного ребёнка на произвол судьбы.       И он решил прислушаться к нему и хоть раз проигнорировать холодную логику.       Линчеватель был в пределах его досягаемости, но всё ещё слишком далеко, и это расстраивало Шоту. Ребёнок был похож на одного из тех бродячих котов, которых Шота кормил во время патрулирования: одно резкое движение — и весь прогресс в сближении потерян.       Поэтому он ждал.       Он не разговаривал с ребёнком напрямую со времени происшествия с травмой. Лишь изредка кивал и махал рукой в знак подтверждения присутствия друг друга, когда их пути пересекались или линчеватель предоставлял ему анализ (который был слишком достойным для неопытного подростка. То, что он ни на кого не работал, было чистым благословением).       Оглядевшись в последний раз, чтобы убедиться, что кроме них в поле зрения никого нет, Шота кивнул сам себе и прыгнул на здание, ближайшее к тому, на котором сидел ребёнок.       Едва он приземлился и принял устойчивое положение, изумрудные глаза уже смотрели на него. Ребёнок настороженно наблюдал за ним, готовый в любую секунду спасаться бегством, как он делал каждый раз, когда кто-то подходил слишком близко. Шота внутренне вздохнул и приступил к следующему шагу плана, которого у него на самом деле не было.       «Малыш, выслушай меня хотя бы немного, прежде чем убегать.» В его голосе чувствовался обычный усталый тон, но на этот раз Шота использовал его, чтобы не дать напряжению между ними усилиться. Было легче выглядеть спокойным, если он не казался страстно желающим говорить. Он поднял руки, раскрыв ладони, чтобы ребёнок увидел, что никакой угрозы нет.       Линчеватель нерешительно кивнул. Для Шоты этого пока было вполне достаточно.       Затем он опустил одну руку под свой пояс и медленно вытащил коробку с бенто. Дав ребёнку возможность осмотреть её с расстояния, Шота бросил её ему. Линчеватель поймал коробку чисто рефлекторно и чуть не выронил её от неожиданности. Он пристально смотрел между Шотой и бенто, как бы обдумывая варианты и беззвучно спрашивая «Безопасно ли это?», но при этом держал коробку на расстоянии вытянутой руки.       Это было нормально. Шота не собирался его торопить. Бродячие коты пугаются очень легко, лениво подумал он.       Руки линчевателя слегка дрожали, и Шота мог поклясться, что слышал урчание его желудка. Как долго он питался этими закусками?       После минуты внутренних споров, ребёнок медленно снял крышку и посмотрел в бенто. Внутри его ждала пара простых сэндвичей, не уступающих онигири, сделанных со всей любовью, которую Хизаши мог испытывать к неизвестному ребёнку. Муж хотел сделать больше, но Шота остановил его. Если малыш действительно недоедал, то лучше было начать с чего-то простого. Кроме того, судя по тому, каким озадаченным он выглядел, большее количество еды от незнакомого человека могло его перегрузить.       Когда ребёнок наконец посмотрел на него, Шота чуть не вздрогнул. Эти изумрудные глаза практически умоляли его быть достойным доверия. Желудок ребёнка снова заурчал.       «Почему?» — прошептал он. Затем недоверчиво посмотрел на бенто, явно не веря, что это не какая-то ловушка.       «Ты выглядел голодным», — сказал Шота совершенно серьёзно, ни его голос, ни выражение лица не выдавали ни единой эмоции, — «Я могу съесть часть, если ты думаешь, что оно накачано наркотиками.»       Не говоря ни слова, линчеватель разломил один онигири напополам и бросил один кусок Шоте. Это была именно та реакция, которую ожидал Шота. Это было хорошо, что парень не настолько наивен, чтобы принимать вещи от незнакомцев. Особенно учитывая тот факт, что он уже сделал себе имя в подпольном мире.       Шота ел половинку онигири с одной по-прежнему поднятой рукой, получив кивок от линчевателя, когда закончил.       «Они довольно нейтральны в случае наличия аллергии. Поделись ими и любыми предпочтениями в следующий раз», — сказал он, прежде чем повернуться и направиться в противоположную сторону.       Ребёнок был оставлен в шоке, без возможности отказаться от предложения.

***

      Изуку нравилось думать, что он умный. Даже если его одноклассники и учителя считали своей миссией доказать ему обратное. В конце концов, подпольным героям не было смысла лгать ему о том, что его анализ хорош.       Но в данной ситуации Изуку был склонен считать, что он не обладает достаточным уровнем логического мышления. Потому что либо в действиях Сотриголовы не было никакой логики, либо он был слишком глуп, чтобы её увидеть.       Он ни в коем случае не жаловался. Изуку мог позволить себе только самые дешёвые закуски в качестве ужина с тех пор, как началось его так называемое наказание.       Они просто нашли предлог, чтобы игнорировать его. Они ничего не сделали, чтобы помешать ему выбираться наружу. Весь смысл был в том, чтобы оправдать отсутствие его кормления-       Нет, — сказал сам себе Изуку, — Эти мысли не принесут мне ничего хорошего.       Бенто в его руках ощущалось тёплым, несмотря на то, что это было не так. Прошло так много времени с тех пор, как кто-то готовил для него обед, что Изуку забыл, насколько это приятно. Его желудок нетерпеливо заурчал при этой мысли.       Он устроил импровизированный поздний ужин на той же крыше, которую обычно использовал для передышек.       Сэндвичи были вкуснее всего, что он ел за последние четыре года.       С полным желудком, впервые за долгое время, Изуку вернулся в свою комнату. У него было много вещей для обдумывания.