Тёмно-серый

      У Сергея много проблем. Как с правительством, да и в целом с людьми, которые его когда-то окружали, так особенно и с головой. Множество травм детства сформировали в нём три личности; две из которых сильно контрастировали между собой, а третья была серым пятном - золотой серединой, между "добром" и "злом". Это сильно мешало жить, гораздо сильнее всяких ссор с правительством и даже ненависти целой нации.       Сергей сидел за своим компьютером. Расфокусированный взгляд застыл на чёрном экране. Устройство выключилось двадцать минут назад, а перед невидящими глазами всё ещё держалась застывшая картина из прошлого:       Его снова побили мальчишки постарше. Они обсмеяли его, называя самыми изощрёнными похабными словами, какие только знали. А всё из-за чего? Из-за рисунка в тетрадке и длинных, необычно ярких рыжих волос, которые послужили главной причиной сравнения с "плаксивой девчонкой".       Серёжа действительно плакал, но не на их глазах, а потом, тёмной ночью в пустом туалете, когда уже все спали. Он сидел совсем один на холодной плитке, с головой укутавшись в свой любимый фиолетовый свитер, за который ни раз получал смешки в спину и гадости в лицо. Холодно. Маленький мальчик сидел, поджав ноги к груди, чтобы хоть немного согреться. Он плакал очень тихо, чтобы не привлечь внимание внезапных ночных лунатиков, от которых всё станет только хуже. Очень холодно. Озноб пробирает до костей, заставляя кожу, усыпанную "уродливыми грязными пятнами", порозоветь и покрыться "гусиной кожей". Его щёки горят, а тело крупно дрожит от страха и воспоминания боли по всему телу. На нежной коже наверняка остались синяки от тяжёлых ботинок.       Воспоминание сочилось болью, неприятными запахами и холодом, который теперь отзывался ощутимой волной мурашек вдоль позвоночника. Конечности стали ватными и безвольно повисли, лишь чутка покачиваясь от сбитого дыхания. Каждый выдох заставлял тело дрожать. Контрастом холоду, обнявшего тело целиком, как пуховое одеяло, стало что-то очень горячее, обжегшее впалые щёки. Что это? В реальность вернула горячая слеза, выпавшая на тонкое бедро, скрытое бархатной тканью.

“Слёзы... Я плачу?”

      Серёжа слишком резко вернулся в реальность и сразу начал судорожно смахивать слёзы кулаками, отрицательно мотая головой. Не было осознанности в его действиях, ведь щёки жгло лишь сильнее, сколько он не старался стереть их со своего лица, слёз становилось только больше. Лишь через минуту тщетных попыток он надорвано вдохнул застывший воздух и лихорадочно продолжил глотать его. Грудная клетка словно сжалась до мизерных размеров, не позволяя полноценно насытить организм кислородом. Слёзы не останавливались и, чтобы не захлебнуться ими, пришлось запрокинуть голову к потолку. Глаза раскраснелись и жгли, вызывая лишь больший поток. Руки скользнули в рыжие волосы, оттягивая и сжимая их. В голове всё смешалось в один тягучий, неприятный ком, давящий на чувства. Именно он вызывал слёзы, которые были словно без причины. Ком состоял из прошлых обид, нынешних тревог и будущих страхов. Он накапливался слишком давно, настолько, что теперь задавил за мгновение холодный, гениальный разум.       Сергей потянул за волосы и сложился пополам, утыкаясь в собственные колени лбом. Казалось, будто его подменили, словно снова вместо Сергея Разумовского на главном месте была "тряпка", та личность, что не способна постоять за себя, та что впитала в себе все самые сильные травмы. Ему всегда казалось, что именно к "слабой" личности передавались все травмы, но как оказалось, у всех троих одни проблемы, лишь разные способы их решения и подавления.       В голове всплывали разные провокационные вопросы, ответы на которые Сергей отлично знал, но не хотел признавать. Они были словно острые иглы, которые вгонял под кожу неумелый доктор под надзором слепого старца, даже не пытающегося вникнуть в процесс. Иглы входили с разной силой в самые укромные места, о которых не знал даже сам хозяин разума. Пробудилась та, которую всегда считали погибшей или, как минимум, прогнившей, — Госпожа Совесть, а с нею её вечная свита Чувство Вины и Самобичевание. Они почти всегда приходят вместе, но здесь их никто не ждал. Таких гостей не бывало с самого сотворения, посему сейчас так агрессивно реагировало сознание.       Он так и замер, вцепившись в густую копну волос обеими руками. Тело пробивала крупная дрожь, а гробовую тишину комнаты нарушали громкие всхлипы и звуки близкие к скулежу. В голове мелькали лишь дурные мысли, плохое прошлое и тёмное настоящее. Тьма пожирала сердце, что трепетало страхом от неизвестности и жалости. Широко распахнутые глаза метались по цветастому рисунку на штанах, не видя ничего перед собой от слёз.       “Это ты убил всех тех людей. Ты виновен в адских муках тех, кого сожрал твой огонь. Лишь твоя вина, что от площади остались одни руины, а людей так и не удалось найти. Ты совсем один. Невинные погибли от твоего "правосудия". Матери не вернулись домой из-за тебя. Я виновен в том, что в Питере стало больше сирот. Моя вина, что родители потеряли детей. Я лишил страну возможности взрастить нового спасителя. Я совсем один. Если я не помогу - никто не поможет. Все против меня. Я не могу помочь своему народу. Я делаю только хуже...”       Он хотел было закричать, но не оказалось в нём силы издать хоть писк, хоть малейший звук. Значит и о помощи не попросить... Просить о помощи? Кого? Никого рядом нет. Никто не поможет. Ты совсем один. Сознание хрустело и расходилось по швам, заставляя надрывать горло в беззвучном крике о помощи.       Сколько он уже так просидел? Час? Может больше. Щёки высохли, глаза пересохли, горло хрипело и перед ним абсолютно ничего не было. Точнее, всё было по-старому, но он этого не видел. Красные глаза болели, а дыхание и не пыталось вернуться в норму. Казалось, что он всё ещё плачет, просто слёзы кончились.       В гробовой тишине раздался слишком громкий стук стекла о что-то твёрдое, после чего тело окружило тепло, невероятно обжигающее сейчас. Пришлось проморгаться, чтобы сфокусировать взгляд на внешнем мире. В затылок упёрлось чужое лицо, опаляя тёплым дыханием открытую шею. Осознание пришло не сразу. Сергей отнял ладони от лица и чуть повернул голову, упираясь носом в крепкое плечо и трепетно выдыхая. Его дорогой товарищ, друг и уже давно открыто нечто большее - возлюбленный - Олег Волков, друг детства, всеми силами защищавший его с первой встречи и по сей день. Он сидел на одном колене подле стула Разумовского и молча обнимал его, хмурясь до небольшой складочки между густых бровей.       Воспоминание из детства снова всплыло мыльной картиной перед глазами, но в странной смене цветовой гаммы. У него появилось продолжение... Маленький, рыжий мальчик плакал, тихо шмыгая себе в колени. Послышались приглушённые, шуршащие шаги, и Серёжа принялся поспешно утирать слёзы длинными рукавами своего свитера. Когда же он открыл глаза в паре шагов от него стоял тёмноволосый мальчишка с густыми бровями и видом хулигана. Рыжий машинально зажмурился и поднял руки к лицу, в попытке спрятаться за ними. Этот жест вызвал у брюнета лишь сочувствие, ярко отразившееся на смугловатом лице. Вместо того чтобы сделать то, чего ожидал от него младший, он осторожно шагнул в его сторону и протянул сильно помятый листок.       — Кажется, это твоё, — тихо произнёс смуглый паренёк. Серёжа осмелился одним глазком взглянуть на него и обомлел. Незнакомец держал в руках его рисунок. Тот, что вырвали злые ребята. Хоть он теперь и не выглядел презентабельно, но было видно, что кто-то очень старался вернуть тому прежний вид.       В ответ младший лишь громко всхлипнул и принял рисунок, разглядывая его не верящим взглядом. Тёмные глаза напротив ненавязчиво разглядывали, но не рисунок, а самого юного художника. Серёжа неуверенно кивнул рядом с собой, приглашая присесть.       — Как тебя зовут? — тише самого парнишки, поинтересовался он, впрочем, всё ещё опасаясь смотреть в сторону того слишком долго. Он видел его раньше - высокий, с очень тёмными волосами и постоянно молчаливый, прежде Серёжа не слышал голоса ночного гостя.       — Я Олег, — кратко представился старший, аккуратно присаживаясь рядом на холодную плитку. В отличие от Серёжи, он был в коротеньких шортиках и одной лишь маячке, но кажется вовсе не чувствовал никакого дискомфорта. — А ты?       — Серёжа, но они называют меня белой вороной, — умалчивая о других грубых кличках данных ему, ответил рыжий, робко мня длинные рукава в руках.       — Не слушай их, они плохие и не понимают, что слабых нельзя обижать. Я помогу им понять это, чтобы они больше не трогали тебя, — коротко кивнул Олег, говоря тихо, словно с непривычки.       Серёжа не обиделся на то, что новый знакомый назвал его слабым, а напротив, широко распахнув глаза, с удивлением смотрел на благородного заступника. Впервые в жизни, кто-то заступался за него. Повисло молчание: Олег не знал о чём поговорить, а Серёжа был слишком шокирован добротой такого неприятного на первый взгляд мальчишки. Они просидели там довольно долго, от источника живого тепла рядом младший почувствовал, что наконец-то перестал дрожать и даже расслабился, инстинктивно придвигаясь к теплу. Молчаливый неожиданно очень тихо стал что-то напевать про ангела и дружбу на века. Совсем детский голос успокаивал, хотя было очень странно на душе от такой внезапной доброты.       В сердце что-то встало на место и закрыло пустоту. Слёзы снова подступили к глазам, но на сей раз они были от счастья.

“Я не один.”

      Сергей неуклюже вывернулся и тоже опустился на пол, усаживаясь на коленях Олега. Он крепко обнял его, утыкаясь в сгиб сильной шеи и мелко дрожа от подошедших чувств. Олег обнимал в ответ бережно, но ощутимо, потираясь носом о растрёпанные волосы и нежно поглаживая по спине широкими ладонями.       — Бояться не надо - душа моя будет рядом твои сновидения до рассвета охранять, — тихо, почти беззвучно пропел Волков. Его голос действовал на Сергея лучше любого анестетика, пропуская в самое сердце всю ту сокровенную любовь, которая хранилась в сердце него самого.