Для тех, кто имеет душу

Родившись в пятницу тринадцатого, Уэнсдей сразу дала понять: ничего хорошего от неё ждать не стоит. Но именно сегодня сумерки над поместьем Аддамсов сгущались особенно тревожно и особенно быстро тьма заволакивала собой свет, не спасала даже сотня свеч, плавящаяся в готических подсвечниках. Мрачное предзнаменование. Злое предчувствие. Застывшее ожидание катастрофы. Мортиша и Гомес переглянулись, пряча улыбки. Да, сегодня их старшая дочь не в духе. Сегодня проявит себя оно. — Как дела у моей маленькой тучки? — Гомес наклонился ближе к девочке, не удостоившей его взглядом. Ребенок в безмолвном отчаянном негодовании смотрел на свое запястье. Уэнсдей не могла поверить, что это происходит с ней. — Как интересно, — зычный голос Мортиши раздался над головой дочери, — такие жуткие отрывистые линии. У твоего соулмейта неспокойное нутро. Уэнсдей механически обернулась. В темных глазах, которые с младенчества были покрыты пеленой равнодушия и так редко становились по-настоящему детскими, плескалась несдерживаемая обида. — Соулмейта? Это лишь для тех, кто имеет душу! Большего оскорбления не слышала в своей жизни. Гомес рассмеялся, потрепав Уэнсдей по голове. — Ну, что ж, скорпиончик, похоже тебе придется с этим смириться.

***

Уэнсдей Аддамс не знает слова «смирение». Она не сдается, а лишь отступает. За спину врагу. Чтобы в самый удачный момент вонзить нож между ребер. Как посмел кто-то решать за неё, какие узоры проявятся поверх сетки вен. Как посмел испачкать нелепыми злыми каракулями. Уэнсдей задумывается всего на три секунды, прежде чем нацарапать на запястье крупными буквами: «Научись рисовать». Она приемлет только совершенство. Он больше не посмеет коснуться кожи рук.

***

Зарвавшийся одноклассник придвигается ближе. Выдумывает себе, что перед ним хрупкая маленькая девушка, не способная дать отпор. Уэнсдей Аддамс может убить взглядом, но куда приятнее толкнуть обидчика в грудь. Ее приемы отточены до совершенства. Ее тело — механизм, не знающий осечки. Так Уэнсдей думала, пока враг не сжал запястье. Боль пронзила с головы до пят, молнией раздирая тело пополам. Это не её рука расцветает синяками, это делают больно ему. И ей. Посягают на связь соулмейтов, ранят их одновременно. Девушка вывернулась из чужого захвата, пиная противника в живот. Одноклассник неловко падает на спину, ударяясь головой об асфальт, окрашивая серость в красный. Сегодня у Уэнсдей снова будут проблемы. Но на краткий миг, прижимая запястье к груди, со странной страстью пряча его под маленькой ладошкой, ей чудится: она девочка, ведущая на поводке своего скорпиона. Уэнсдей не знает, как зовутся такие чувства.

***

— О, а это Ксавьер, — Энид не замечает (или делает вид), что Уэнсдей глубоко плевать на её слова. Новые одноклассники кажутся темно-фиолетовой толпой. Она едва кидает взгляд на очередного человека, о котором говорит волчица. Худощавый парень с невероятно недовольным лицом. Такой настрой Уэнсдей одобряет. В остальном — не опасен. Не стоит того, чтобы запоминать.

***

Жизнь и смерть ведут вечную борьбу за каждую тварь на земле. Для смерти ценен даже самый жалкий червь. Жизнь возносит к небесам далеко не каждого. Уэнсдей слышит грохот откуда-то сверху и улавливает движение каменного исполина. Не думала, что суждено быть погребенной под великолепными в своем холоде каменными крыльями. Или она способна выиграть бой даже со смертью? Кто-то отталкивает в сторону, разлучая с неминуемой погибелью. Могла быть такая красивая сцена! Кто?! Кто посмел вновь решать за нее? Перед взором размытые пятна. Тело— отлаженный механизм, дает очередной сбой. Сознание отключается, напоследок позволяя услышать запах дождя и его сбившееся дыхание. И даже из небытия Уэнсдей чувствует, как ломит запястье. И что-то зовет её взяться за поводок.

***

Она открывает глаза в медпункте, сразу же улавливая чужое присутствие. Резко подается вверх, мастерски скрывая головокружение и остатки позорной слабости. У него все такой же обреченный взгляд без всяких примесей. — Привет. Меня зовут Ксавьер, если помнишь. Тебе уже лучше? Уэнсдей некогда тратить время на подобные вещи. — Зачем ты это сделал? Пожимает плечами, сдаваясь при первых звуках её ледяного голоса. Бесполезно что-то объяснять. — Если недовольна, можешь умереть. — Таких идеальных условий больше не будет. Уэнсдей думает не больше трех секунд и давит ногтем на запястье. Мужское лицо кривится от боли, на нежной коже проступает красный след. Он смущенно улыбается. Впрочем улыбка сразу угасает, стоит лишь увидеть её напряженный профиль. Уэнсдей ложится обратно на кровать, складывая руки перед самым сердцем. В Древнем Египте так хоронили фараонов, дабы подчеркнуть царственную суть. Ценность их утраченной жизни. В смерти явно было больше смысла, чем в их одинаково кровоточащих запястьях. И такой слабак с прозрачными глазами все время встает у нее на пути? Смешно. И близко не достойный соперник. Чужая ладонь аккуратно пропихивает листок бумаги под её прижатые к груди локти. Уэнсдей морщится. Ну, что еще? Изящным движением берется за острый край листа. С портрета на неё смотрит красивая девушка. С обреченными глазами. И крепко сжатым смычком. Рисунок оживает под темным взором. Музыка просачивается сквозь бумагу, ударяя по душе. Собственное оружие ранит сильнее. Ведь от себя самой, такой беззащитно настоящей, ей никуда не деться. Но очень хочется. Сбежать. Жалко подставив ему спину. — Я научился рисовать. Уэнсдей едва вырывается из-под власти умело сотканной иллюзии. Глядит внимательнее в его светлые глаза. Проклятье. — Я тебя недооценила.