Слишком

      Это не было чем-то, вроде осознания, вспышки, ослепившей его, когда он увидел Изуку. Он никогда не понимал свои чувства, поэтому не мог сказать, когда они появлялись или исчезали. Но вместе с чувствами уходили люди — все, кроме него.       Люди осуждали его за чрезмерную вспыльчивость, за поступки, за, в конце концов, него. Но Изуку... Этот странный парень всегда был рядом. Он выступал против издевательств над другими, но никогда не пытался защитить себя, просто прервав общение с ним. Он ведь мог уйти. Что Бакуго не умел никогда — это держать людей рядом. Уходи, если хочешь — если хочешь, — останься.       В четырнадцать он начал читать романы. Книги помогали ему понять себя. Мать смеялась долго и заливисто, но вся комната была завалена текстами в рваных переплётах. Нет, Бакуго не хранил их бережно. Нужные строчки были подчеркнуты и обведены по сто раз. Закладки торчали между страниц, — обязательно зеленые, — а стикеры были прикреплены почти к каждой вертикальной поверхности, и, словно нарастающая волна в море, собирались перебраться на горизонталь.       Однако даже это не помогало. Он еще мог разобраться в мыслях к своей семье или приятелям из школы, но Изуку... У Бакуго не было желания «обнимать его так, чтобы было трудно дышать» или «подарить ему весь мир». Он его раздражал. Но это... Это было не разрушающей яростью, которую он выпускал на других, или, в крайнем случае, на фонарный столб. Это было слабым, невинным раздражением — мне с тобой хорошо, но тебе об этом знать не обязательно.       Поэтому, когда Изуку подрос, понадобились причины. Приходилось выдавливать оскорбления, кричать что-то о никчемности парня и, внутренне содрогаясь, кидать столь дорогую ему тетрадь в окно.       Что я делаю? Почему я это делаю? Я не хочу, он не заслуживает... Но легче так, чем по-другому.       Потому что легче же держаться роли врага, чем объяснять резкую смену фронта. Это считается предательством.       Так, внутри радуясь за Изуку, гордый его успехами, словно старший брат или отец, он так и не научился. Ничему. Но все, что зарождалось постепенно, а затем раслораслорасло в груди — в ЮЭй накрыло его оглушающей волной. Двумордый. Чертов мистер «мнеплеватьяничегонечувствуюиникомунедоверяю» и бла-бла-бла. В какой момент улыбки Изуку достались ему? Почему?       Я снова все испортил? Он ушёл? Также, как все?       И резкий хрип, вырвавшийся из его горла на уроке физкультуры с Айзавой — да.       На вспотевшей ладони лежит окрававленная, пушистая, зеленаязеленаязеленая хризантема. Вот черт.       Вечером того же дня Бакуго покупает очередной роман — после нескольких лет бездействия. А заодно, как бы невзначай, заходит в поисковик.       Зелёные хризантемы. Символ начала новой жизни. Класс. Замечательно.       Бакуго давится кашлем. Из глаз медленно скатываются слезы от ярости, которую ему некуда деть. Теперь она засела внутри густым сплетением, и через кулаки ее не выгнать.       Новый роман смеется счастливым концом. В жизни такого не будет.       Украдкой Бакуго начинает выносить из комнаты хлам. Все стикеры с мыслями об Изуку порваны на клоки и выметены вон. Он слишком горд, чтобы сказать о чем-то хоть кому-то. Будь то мать, отец, учитель, или, лучше сдохнуть, Изуку.       Он ведь слишком хорошо видит, как тот держится с мистером «морозисолнцеденьчудесный» за мизинцы, как их ставят в пару (а ведь раньше на его месте всегда был Бакуго), как они шепчутсяшепчутсяшепчутся, и этот шёпот начинает его преследовать везде.       В последний месяц у него в комнате в общежитии почти пусто. Это даже хорошо, что теперь он живет тут. Никто не видел его комнаты, даже Киришима или Каминари. Никто не мог ничего сделать. Даже волнующаяся мать. Он ведь не слабак, чтобы трепаться об этом каждому встречному. Ему, правда, приходится часто выходить на уроке, и его даже пытались ругать. Продолжили бы и сейчас, но Бакуго кажется, что Айзава понял. Не важно, плевать, если он будет молчать. А он будет.       Бакуго даже смешно, когда Изуку взволнованно наблюдает за ним на физкультуре, во время боя или когда думает, что он заснул на парте.       Хочется схватить того за воротник, обвинить во всем. Но он уже даже не знает, на кого злится — на Изуку или себя. Может, на двумордового.       В последнюю неделю он уже не может встать с постели. Это вряд ли связано с болезнью, скорее с мыслями. Учителям он отвечает, что заболел. Рекавери-герл приходит и ужасается, когда видит груды цветов на всех поверхностях. Бакуго цыкает. Он все уберёт. Завтра. Потом.       В последние три дня он действительно все чистит. В дверь ломятся по очереди Эйджиро с Денки. Пару раз заходит Изуку. Бакуго никому не открывает, посылает к чертям. Ночью бесшумно выносит мешки на мусорку.       Прислонившись к косяку двери, двумордый наблюдает за ним. Потом опускает взгляд в пол. Закрывает глаза.       Бакуго пристально смотрит на него.       — Этот идиот будет дальше себя калечить. Вы, придурки, проследите, чтобы он не сдох. Убью.       И выходит. У него в руках нет ничего. Телефон в одном из выкинутых мешков. Он, наверное, слишком эгоистичен. Он заранее всем наврал: я переезжаю домой, они меня бесят — нет, старуха, я остаюсь жить тут.       Бакуго в последний раз смотрит на школу. Он так и не справился. Так и не стал лучшим. Столько не успел доказать. Великий смертоубийственный король-динамит проиграл.       Он успевает залезть на какую-то крышу, когда начинается приступ. На этот раз он не в горле, в груди. Зрачки сужаются от ощущения, как внутри его разрывают корни хризантем. Впервые в жизни становится страшно.       Но он слишком горд, чтобы сказать о чем-то кому-то.