Все время ты

Спелёнатый и перевязанный, Птица раскачивается на стуле и с деланым равнодушием оглядывает стены камеры. Ему уже наскучили эти попытки Сережи: сбежать от себя, отдать сознание Птице, выставить его напоказ — а самому исчезнуть и, может быть, купить себе несколько часов тишины за таблетку. Доктору плевать на состояние Разумовского; он выманивает Птицу. Принуждает больного, уставшего почти до потери сознания Сергея идти на унизительные сделки ради нескольких секунд. Фанатизм в глазах Рубинштейна вызывает громкий злой смех с искусанных тонких губ. О, Птица не просто вырвал бы этому эскулапу кадык, нет. Он бы вскрыл его сверху вниз, от паха к горлу: не убивая до конца, бросил бы на съедение не умолкающих за окном чаек. Доктор едва дышит, судорожно записывая слова Птицы. Птица провожает синий след строк золотым взглядом и встречает взгляд доктора. Доктор такой псих. Птица не стесняется в выражениях, когда говорит об этом. — Прекрасно, а что ты, — доктор совершенно не обращает внимания на его речь. — Вернее, что он, Сергей, чувствует, когда ты в его теле? Вот как сейчас, когда ты здесь? Птица на секунду задумывается. — Он говорит, что это пытка… — Говорит? — перебивает доктор. — Он здесь, стоит рядом, как ты? — Нет. И я думаю, он врет. — Почему? — Почему?! Ярость охватывает Птицу как огонь перья. О, он знает почему Тряпка боится его. Почему дрожит от одного присутствия, почему все время кричит и плачет. Птица знает — и это знание бесит Птицу. Бесит, как ничто. Бесит, как этот доктор. Один момент, один-единственный момент, когда ему удалось получить любовь Сергея, его признание — пусть даже наполовину в образе ненавистного волка — и все это снова исчезло в никуда. Рассыпалось в страхе и истязаниях Разумовского. — Что чувствует он? — шипит Птица, поднимаясь, насколько это возможно. — Спроси его! Он уходит, а Сергей дергает головой и, покачнувшись, падает, как кукла, на пол. Доктор в последний момент подхватывает его голову, предупреждая от удара. Руки Рубинштейна моментально становятся влажными: по смертельно-бледному лицу Сережи вперемешку бегут капли холодного пота — и слезы. Слезы текут сами собой, выжигающие, горькие, и Сережа даже не может их скрыть. Он плачет, уткнувшись в чужие ладони. — Тише, тише, тише, — доктор хлопает его по щекам, убеждаясь, что Разумовский не потерял сознание и вызывает на подмогу. Пришедшие санитары подхватывают Разумовского и усаживают обратно на стол. Один из них достает шприц — и это не тот шприц. — Нет! — Сережа вскидывает воспаленный взгляд и с мольбой обращается к доктору. — Нет! Вы же обещали! — У нас был договор, — Рубинштейн садится снова на свое место и поправляет очки. — А ваш друг его нарушил. Сережа задыхается сразу и от явной лжи, и от боли, которую медикамент разносит по измученному телу, искусственно оживляя его. Санитары уходят, а доктор опирается подбородком на ладонь и с милой улыбкой смотрит. — И вам придется мне отвечать. Не волнуйтесь, тут не надолго… Максимум на час. Отчаяние и злость подстегиваются нездоровой энергией в крови, и Сережа кричит. Громко. — Ну-ну, — с деланой укоризной говорит доктор и делает новую пометку в блокноте. — Итак. Он сказал, что не верит, что когда он в в вашем сознании, когда он владеет вашим телом, управляет им, что для вас это пытка. А как вы ощущаете это? Мелодичный смешок раздается сразу со всех сторон комнаты. Сережа зажмуривает глаза. — Уйди, — шепотом просит он. — Ты и так… уйди. — И пропустить такое представление? — улыбается, выходя из тени, Птица. — Ни за что. — Это… Это было выражение, — Сережа так хочет закончить все это поскорее, что говорит доктору правду. — Я не чувствую ничего, я… выключаюсь. — Так, так, — бормочет доктор. Сережа поднимает взгляд на Птицу. Выражение лица его двойника не сулит ему ничего хорошего. Но он говорит. — Я сказал, что для меня это пытка, — Сережа дергает плечами, чувствуя дрожь по спине. — Потому что я ненавижу его. Потому что для меня это пытка — знать, что он… Он владеет мной. Моим сознанием. Моим всем. Он не успевает увернуться. Когтистая черная лапа рассекает воздух; глубокие царапины рассекают щеку Разумовского, не видимые чужому глазу, но болезненные, злые, горящие. Сережа вскрикивает. Птица моментально оказывается рядом. — Ненавидишь? — шипит он. Схватив Разумовского за волосы, он с силой бьет его лицом по столу и тут же вздергивает на ноги вверх. Доктор на мгновение отшатывается, но тут же понимает, что он вообще вне восприятия Сергея. А Птица повторяет. — Ненавидишь? Сережа хватает ртом воздух, чувствуя вкус крови, стекающей из разбитого ударом носа. Птица держит крепко, и на его лице и ярость, и мука одновременно. — За что? За что ты меня ненавидишь? За то, что я всегда был рядом? За то, что я действовал, когда ты не мог? За то, что защищал тебя — когда никто, никто не мог тебя защитить?! Оглушенный болью и чужой яростью Сережа не в состоянии ответить. Но Птица и не ждет ответа. Откинув голову, он с силой кусает его — там, где шея переходит в плечо. Острые зубы распарывают жесткую ткань; Сережа всхлипывает. Он не замечает, но Птица видит взгляд доктора — его нездоровое, пристальное внимание, то, каким образом доктор усаживается поудобнее на своем месте, и это наводит его на мысль. — Сережа, — зовет не своим голосом Птица, и Разумовский, дурной, открывает глаза. Образ Птицы размывается, становится похожим на другой, родной и любимый, приносящий успокоение. Сережа поддается навстречу всем собой, всем телом, ловит поцелуи, оказываясь в стальной хватке рук — черных, облитых перьями, как сталью. Птица проводит ладонями по его спине, осторожно скребет когтями по груди, гладит лицо Сережи. И Разумовский ведется. Он приходит в себя только когда осторожные поцелуи царапают острые зубы, когда снова открывает глаза — и встречает свои, яркие, золотые. — Зачем… — шепчет он и дергается, но не в состоянии прикрыть обожжённые губы. — Зачем… — Вот видишь, — ласково говорит Птица. — Все не так уж и плохо. Сережа тяжело дышит, переводя взгляд с глаз Птицы на его губы. Он не может сказать правду, потому что знает — Птицу разозлит его ответ. Птица не отводит своего гипнотизирующего взгляда, убирает спадающие на лицо волосы Сережи и потом опускает руку вниз. И Сережа понимает. Он в панике бросает взгляд на доктора за столом и тут же извивается, пытаясь вырваться из чужой хватки. — Нет! — сипло выкрикивает он, но из горла не вылетает почти ни звука. — Нет! Птица не слушает. Его пальцы, длинные и цепкие, безошибочно нащупывают член Сережи под слоями рубашки, обхватывают, стискивают и сжимают. Сережа задыхается. Ноги почти не держат его; он невольно разводит их. Тут же пытается снова свести, но измученное до изнеможения, подстегнутое стимулятором тело предательски отзывается на прикосновения. Сережа вскрикивает, когда Птица проводит рукой снизу вверх, по всей длине упирающегося в ткань члена, и в этом крике не только боль. — Да… — отзывается Птица и перетекает за спину, обхватывая спереди уже двумя черными, покрытыми перьями руками. Он царапает грудь и живот, проводит пальцами вверх и вниз, вверх и вниз. Вдруг он издает смешок. — Погляди только, как смотрит. Сережа на мгновение приоткрывает глаза и тут же зажмуривает их. Он не хотел видеть этого. Он хочет изгнать из памяти выражение лица Рубинштейна: до звериного алчное. От осознания унизительности своего положения он краснеет так, что щеки горят огнем. В ушах шумит. — Прекрати, прекрати, прекрати, — шепчет он и поворачивает голову, пытаясь спрятать свое лицо в шее Птицы. — Может, доставим нашему доктору удовольствие? — не обращая внимания на попытки отвернуться, целует его и в издевку спрашивает Птица. — Покажем, как оно бывает, когда я по-настоящему владею твоим телом? Владею тобой. Сережа не успевает ответить. Птица смеется. Он сжимает ладонь, растирает пальцами сжатую грубым полотном плоть, и Сережа выгибается, не сдерживая хриплого долгого стона. Тело словно вспыхивает от того, каким правильным было это касание. — «Еще», — шепчет он. Птица не останавливается, захваченный своим триумфом. Он знает, что сейчас для Сережи существует только он, он один. И он отдает Разумовскому все: всю свою ненормальную страсть, всю дикость. Каждое касание и болезненные поцелуи — такие нежные, по сравнению с прошлыми укусами. Он пьет стон из чужих губ. Его движения становятся все более хаотичными, но Сереже этого хватает. «Только не останавливайся», думает он. Только не… Птица зарывается носом в его волосы и прижимается плотную, к самому уху. — Каждый раз, — шепчет он. — Когда ты целуешь Олега, ты делаешь это со мной. Каждый раз, когда ты трахаешься с ним — это я. Мое тело, мой член, я. Я выведу нас отсюда. Я сделаю все. Верь мне. Сережа не слушает. Его тело так напряжено, что, кажется, мышцы сейчас разорвутся от ненормальной нагрузки. Все, что ему нужно — это чтобы Птица не останавливался. Колени дрожат, отросшие рыжие волосы растрепались, а по вискам и спине сбегает, собираясь в ручейки, пот, но он продолжает остервенело толкаться бедрами вперед — в руку Птицы, всем существом цепляясь за ощущение подступающего опустошения. Он царапает ногтями свою собственную кожу в рукавах, запрокидывает голову на плечо Птицы и хватает ртом воздух — лишь бы дожить. Лишь бы успеть. Еще один раз. Еще од… Пальцы на ногах поджимаются, легкие сводит спазм. Сережа ахает. Его встряхивает и заливает, бесконечно-белым, бесконечно-пустым. Все тело на мгновение становится невесомым и исчезает весь мир, весь мир — божественный вакуум, лишенный любых мыслей. Его тихому стону, перед тем, как он проваливается в небытие, вторит стон Птицы и треск сломанной ручки в мгновенно залитых чернилами пальцах доктора.