Что-то простое, человеческое

Когда тебе было двенадцать, мы впервые встретились. Я помню того промокшего, испуганного мальчишку, который удивлённо взирал исподлобья на меня и отца. Мальчишку, покинутого родителем, оставленного совершенно одним посреди чужого государства и казавшихся враждебными людей. Тогда я протянул тебе раскрытую ладонь, а ты чуть запоздало, но уверенно вложил свою в ответ, немного подняв уголки губ в благодарной улыбке. Через короткое время мы стали друзьями, каждый день находившими приключения в виде прогулок до озера, а после них следов водных битв на одежде; проказов над Аделиндой, которая часто долгое время не могла найти нужных для уборки предметов, а после они появлялись в совершенно неожиданных местах, таких как винное помещение или конюшня; вечернее чтение различных книг, ловко украденных из отцовской библиотеки, которые рассказывали нам о подвигах, храбрецах и простых человеческих чувствах.

***

Когда тебе было четырнадцать, мы стали больше, чем друзья. Я испытывал то самое простое человеческое чувство, а ты однажды осмелился мне рассказать о своём точно таком же. Привычные объятия в кровати за чтением стали ощущаться теплее, а случайные прикосновения на тренировках откровеннее, пылающие румянцем щёки становились тому доказательством. Горничные даже и не пытались сдержать хитрых улыбок, видя, как ты, остановившись за спинкой кресла, наклоняешься и привычно кладёшь подбородок на моё плечо, вернувшись с излюбленных тобою уроков верховой езды. А я каждый раз спрашивал: — Всё в порядке? И всегда слышал в ответ лишь усталое «угу».

***

Когда тебе было шестнадцать, мы впервые поцеловались, а позже…даже больше. Я прекрасно помню тот жаркий день. Решив отправиться к морю и насобирать такого же, как твои глаза цвета ракушек, взяли с собой плетёную корзину и двинулись пешком к берегу. Ты как всегда что-то увлечённо рассказывал, а я не мог сдержать глупой улыбки, видя эти горящие озорством очи, которые устремлены лишь на меня, слыша ставший таким родным, хоть кому-то и казавшийся насмешливым голос. Спустя около часа сбора лазурных, чуть светящихся ракушек, сидя на песке, поставил заполнившуюся ими корзину неподалёку, и как казалось мне, скрытно наблюдал за расположившимся рядом тобой, который слушал звук чуть шуршащих в метре от нас волн. Расслабленная поза, прикрытые глаза, обращённое к солнцу лицо, блестящая на ярких лучах бронзовая кожа и алые губы завораживали, привлекая всё внимание к себе. Не сдержав неожиданно охватившего меня порыва, я обхватил пальцами этот острый подбородок, повернув к себе и неумело прижался губами к твоим. Перед тем как закрыть глаза, увидел распахнувшиеся в удивлении твои, а после почувствовал длинные пальцы, впутавшиеся в мои волосы и то, как ты начал активно отвечать на этот спонтанный порыв чего-то простого, человеческого…

***

Когда тебе было восемнадцать, в один день всё изменилось. Наш отец встретил смерть, а ты получил глаз бога. Я ненавидел тебя за ложь, безразличие, за то что ты — это ты. Позже даже отправился на долгое время в странствие, желая забыть всё, что связывало нас. В миг, когда наши клинки встретились, что-то во мне будто переломилось. В том, что чаще всего называют «душа», наверное. Я знал, что больше ничего не будет, как прежде, однако то самое «простое, человеческое» отказывалось с этим мириться и каждую ночь одаривало тёплыми воспоминаниями о былых временах.

***

Теперь тебе двадцать два, и мы заново становимся близкими друг другу людьми. Каждый раз появляясь в «Доле ангелов» в роли бармена, я вижу твою хитрую и довольную физиономию, а на следующий день спрашиваю Чарльза: «заходит ли капитан кавалерии в таверну в твою смену?» и слышу отрицательный ответ. Знаешь, с недавних пор, видя эту раздражающую ухмылку на твоём лице, во мне перестало просыпаться жгучее желание убить тебя. Может быть это и есть то простое человеческое чувство, о котором мы читали холодными вечерами? –Дилюк Рагнвиндр, Кэйе Альбериху. Неотправленное.