И каждая трещина становится пропастью

Он стоит перед ней — взлохмаченные волосы, сигарета в зубах, галстук набекрень — и смотрит так, что можно сразу перестать дышать. Усмешка разрезает его лицо, словно вытачивая маску весёлости, а у неё внутри мир сотрясается. Едкий дым касается её губ, и Нарцисса морщится. Ну да, ведь в этом весь Сириус — огромный восклицательный знак протеста, начиная с нарочитой небрежности и заканчивая маггловской привычкой, приобретённой назло родителям. Он замечает — всегда замечает, — как меняется её лицо, и отводит сигарету в сторону. Как будто от этого должно стать легче. — Привет, — наконец говорит Нарцисса и ёжится то ли от ветра, то ли от осколков холода в его взгляде. — Здравствуй, Цисси, — Сириус снова затягивается, и всё вокруг приобретает расплывчатый вид. Всё зыбко. Всё готово упасть. Он не спрашивает её, зачем она пришла после комендантского часа на квиддичное поле. А она пришла, потому что знала, что это его место — куда он сбегает, когда ему нужно побыть вдали от шумных друзей, от чужих взглядов, от самого себя. Находиться здесь неправильно — со всех возможных сторон. Нарцисса не может быть здесь, потому что он рассказал ей об этом, как единственному человеку, которому настолько доверял. Она не должна быть тут, потому что теперь по ту сторону его доверия, потому что ему наверняка нужно побыть в одиночестве, потому что… Но она тут. И это уже само по себе признание. — Я… Что она? Что можно сказать сейчас, когда их общая карта трещит по швам, когда их дороги вот-вот разойдутся? — Поздравляю с помолвкой. Окурок падает на землю вместе с её сердцем. Чёрный ботинок наступает на тлеющий пепел, и тот гаснет в один миг. Осанка — ровно. Подбородок — прямо. Эмоции — спрятаны. Правила, вбитые в неё, впитавшиеся в чистую кровь, ставшие частью её самой, не позволяют ей расплакаться — некрасиво, громко, размазывая тушь по щекам. Нарциссе хочется выдохнуть, потому что у неё не получается. Лёгкие словно каменеют, не желая пропускать кислород. А может, причина в том, кем она дышит-дышала-будет-дышать. Она — огромный замок с отполированным семейным серебром, скрипом дубового паркета, обшитой бархатом мебелью. Пустые комнаты, холод мрамора и сквозняки. Он — хижина в лесу, наполненная ароматами трав, свежестью и треском огня. Ей так хочется согреться. — Спасибо. Благодарность звучит выверенно — ни одной лишней интонации. Его глаза оттенка ясного неба вспыхивают злостью. Он всегда был вспыльчив и полон жизнью — может, поэтому Нарциссу так тянет к нему? — Зачем? — выплёвывает Сириус и издаёт глухой смешок. — Ты не хочешь этого. Не можешь хотеть. — Ты всегда знал, что это произойдёт, — её голос ломается, будто все эмоции наконец пробивают трещину в её панцире. — Неправда, — он качает головой. — Не говори мне, что я мог знать это, — Сириус в два шага преодолевает разделяющее их пространство. Она чувствует запах табака, смешивающийся с ароматами влажной коры деревьев, мха и кардамона. Нарцисса вздрагивает, когда пальцы ломает дрожь от желания дотронуться до него. — Если бы это был не Люциус, то кто-то другой, — шепчет она, глядя в его широко распахнутые глаза и замечая, что зрачок почти поглотил радужку. Он поджимает губы, словно стараясь удержать в себе ответ. Я. Это должен быть я. Она впивается ногтями в кожу, сжимая кулаки до боли. Ты. Это всегда будешь ты. Сириус хватает её запястье, притягивая ближе, и утыкается своим лбом в её. Так они и стоят — дрожащие, не моргающие, не смеющие отойти или приблизиться. Лишь оголённое чувство между ними переливается вспышками, искрит и обжигает. — Не нужно, — сдавленно бормочет он, всё ещё не выпуская её руки из своей. — Не выходи за него. У Сириуса — искренняя вера, что можно всё изменить. Поэтому он уже больше года живёт у Джеймса, окатывает презрением свою семью и плюёт на все традиции и на то, что люди считают правильным. У Нарциссы — удавка из «должна» на шее, сёстры, которые для неё всё, расписанная жизнь и лощёный подходящий жених. Она никогда не была смелой — это подтверждает зелёный галстук, который она носит уже шестой год. Он всегда был пожаром — это доказывает его галстук, что сейчас болтается между ними разделяющей полосой. Всё трескается, как давно побитая ваза, которую случайно задели, и осколки летят в разные стороны. Нарцисса приподнимает свободную руку и касается его щеки, ощущая жар кожи и колкость щетины. Он прикрывает веки и громко выдыхает. А потом обрушивается на её губы. Поцелуй на вкус как горькое отчаяние, как лесной пожар, как стекающая по венам лава. Нарцисса всхлипывает и крепче впивается пальцами в его шею, то ли отталкивая, то ли притягивая ещё ближе. Ей хочется остаться в этом моменте, не думать о завтра, о том, что всё всегда было неизбежно. С самого начала, когда её сердце впервые быстрее забилось от его улыбки. С той самой минуты, когда он впервые взял её ладонь в свою и не отпускал. С той секунды, когда он впервые поцеловал её — и Нарцисса утонула. Они всегда были связаны той незримой нитью, которую не смогли разорвать ни время, ни обстоятельства, ни другие люди. Его руки оказываются у неё под мантией и сжимают талию до боли. Сириус никогда не обращался с ней как с хрустальной вазой, которой её считали остальные. Нарцисса никогда не была для него трофеем, очередным плюсом к могущественной фамилии — она у них одна на двоих. Между ними знак равенства, между ними невозможность. Его губы скользят по её подбородку, спускаются на шею и касаются самого чувственного места, отчего она слабо хнычет. Такая же растрёпанная, как он, совершенно не контролирующая свои действия и такая не похожая на себя. Сириус всегда находил нужные ключи для её замков и вскрывал, смеясь и играючи. Нарцисса гладит его лицо, волосы, плечи, будто стараясь дотронуться до каждой его части. Она хочет запомнить его таким: живым, горящим, принадлежащим ей. Сириус оступается и падает назад, утягивая её за собой, но даже это не заставляет их прервать поцелуй. Словно остановиться — значит поставить точку, а ни один из них на это сейчас не готов. Ей хочется отделить боль от удовольствия, но они так прочно сплетены, что не поймёшь, существовали ли они когда-то по отдельности. Любить Сириуса — это как держать в ладонях огонь. И она скорее сгорит, чем когда-то перестанет это делать. Его смуглая кожа в свете луны кажется неестественно бледной. Он пытается перевернуть их, но она не позволяет, крепче сжимая его бёдра своими. Потому что это то, что она может ему отдать вместе со своим сердцем. Она до крови закусывает губу и чувствует, как слёзы стекают по её щекам, а потом падают на его живот. Сириус стирает их с её скулы большим пальцем, шершавое прикосновение к её коже настолько полно нежности, что Нарцисса плачет ещё сильнее. В его глазах отражается понимание — и это ощущается так, будто она всадила кинжал прямо ему в сердце. Уголки его губ опускаются, он собирается что-то сказать, но она яростно трясёт головой и зажимает его рот ладонью. Нарцисса не хочет это озвучивать. Она желает чувствовать себя полной, целой, и это то, что он сейчас ей даёт, подаваясь навстречу её неуклюжим движениям. Она откатывается в сторону, трава забивается в её волосы, всё вокруг слишком яркое, как нарисованная маслом картина. Звёзды похожи на тысячи Люмосов, что освещают их — лежащих, дрожащих и совершенно потерянных. Длинная извивающаяся ломаная линия, заканчивающаяся трапецией, сияет ярче всех, и Нарцисса смотрит и смотрит на неё. Созвездие Дракона огибает небосвод, словно охраняет их недолгий покой. Она приподнимается и оглядывается на Сириуса. Она не помнит его таким несчастным: ни когда тётя наказывала его розгами, ни когда он ушёл из дома и его портрет выжгли из семейного древа. Не уходи — просят его глаза. Но Нарцисса неловко встаёт, ощущая безграничную пустоту. Это прощание. Она пришла попрощаться, и Сириус это знает, но всё равно не может не просить её остаться. Нарцисса плетётся к замку, и это самая длинная дорога в её жизни; позади неё рушится мир, опадает камнями, и этот грохот стоит в ушах так громко, что невозможно думать ни о чём, кроме него. Кроме Сириуса, которого она оставляет позади погибать под развалинами.

***

В его серых глазах она видит отблеск голубого, и это заставляет её замереть на несколько мгновений. Внутри пустующего замка появляется жизнь, тепло нагревает стены, и впервые за много лет Нарцисса ощущает себя живой. — Я думал насчёт имени, — Люциус с гордостью смотрит на сына в её руках, но ей не хочется делить этот момент с мужем. Ей хочется запереть это чувство внутри себя, потому что оно принадлежит только ей. — Драко, — шепчет Нарцисса, протягивая ребенку руку, и тот тут же обхватывает её указательный палец ладонью. — Его зовут Драко. Звёзды вновь зажигаются на небе, на руинах вновь выстраивается мир. В её шкатулке, тщательно спрятанной и окружённой охранными чарами, всё ещё хранятся прядь тёмных волос и письма, написанные небрежным почерком.