Осмысление

То, что происходило — было похоже на какой-то дурдом. Клиника, психушка — именно так считала Андреева Кира Романовна, неоднократно за всю свою жизнь побывавшая в данных заведениях, как в качестве пациента, так и в качестве врача. К своим чуть менее, чем тридцати годам, Кира, ребенок войны, великолепный молодой врач-хирург, нынче временный патологоанатом, живущий лишь благодаря полимеру, изменившему ДНК, повидала многое. Но к такой мясорубке на предприятии 3826 жизнь ее не готовила. Нет, она видела смерть неоднократно — на операционном столе, на поле боя, массовую и одиночную, геноцид… Но смерть от рук роботов и сошедших с ума алгоритмов — это было что-то с чем-то. А раньше, как агент Нивес, она сама приносила эту смерть — тихую и безболезненную, иногда громкую и мучительную, по указу партии, а потом и Сеченова. Если это было нужно для мира в таком родном СССР. Как Агент Нивес, она посчитала бы это обычной боевой ситуацией — диверсия, или что-то еще. Цель — найти причину и обезвредить. Но причины, как таковой, найти практически невозможно, спустя шесть часов после произошедшего, а также после работы отряда «Аргентум». Эти упыри работали быстро и чисто, никого не уведомляя, кроме собственного начальства. Ее допустили к телу лишь потому, что Андреева была единственным патологоанатомом, работавшим с подобными телами — почти пустыми, лишенными мышц и внутренних органов. Лишь Кира могла в кратчайшие сроки, будучи частью команды врачей, напрямую работающих с полимерами, исследовать то, что осталось от тела академика Сеченова — голый скелет в одежде, от которого исходил приторно-сладкий аромат — оно лежало сейчас на каталке в одном из моргов Челомея. От этого запаха уже ком в горле стоял. И было бы плевать, но вот проблема — даже сейчас, сквозь блокированную полимером эмпатию, она ощущала некое сожаление от смерти Дмитрия Сергеевича. Ни агента П-3, ни роботов-близняшек найти не удалось. Так же, как и двух предателей, и Михаэля Штокхаузена. Да и хер с ними. И со всеми этими людьми, подохшими на предприятии. Плевать. Должно было бы. Но почему-то ей было жаль. Кира подожгла сигарету и затянулась прямо в помещении. Одно дело — не воспринимать эмоционального стресса психически, но физическое восприятие организмом оставалось, а таблетки жрать нельзя — можно словить передозировку и откинуться, несмотря на полимеры в башке, частично блокирующие лобную и височную доли. А от рака легких она умрет еще не скоро. Так что хер с правилами, и, как говорила Катя «будь, что будет». Нивес, с латыни, означало «белоснежный, заснеженный», и внешне, очень подходило ей, поседевшей еще подростком. А еще оно было созвучно с одним из англоязычных имен — Нивея. Кира поняла всю иронию ситуации лишь спустя несколько лет, когда ей доходчиво объяснили — кулаками в подвалах Лубянки. Когда ошиблась даже не она. Заранее объявленная предателем родины. Подстраховка для более опытных и старших коллег, та, на которую можно свалить свои ошибки. Лет в семнадцать, вроде? Или двадцать? Двадцать пять? Хер с возрастом. И вообще, хер со всем этим прошлым и нынешним — деваться с подводной лодки ей было некуда. Или она просто не знала, где выход с этой лодки, ведущий не в толщу воды, а на поверхность. Может, именно тогда этот полимер в башке дал сбой? Может, в чем-то Дмитрий Сергеевич тоже ошибался? Она не была родственницей академика Сеченова по крови, хоть он влиял на ее воспитание. Сиротой ее определили работать с учеными, во время войны — она сама изъявила желание, мол, сможет, мать была врачом и она кое-что знает. Черт его знает, почему ее взяли, но уже тогда ее и приметил Сеченов, заметил в ней тягу к знаниям, дал возможность, и Кира ухватилась. Училась сначала теоретически, а потом и на практике. А потом оказалось, что ее болезнь, о хронической форме которой она знала с детства, мутировала, столкнулась с Коричневой чумой, поразила мозг; и Сеченов спас ее жизнь, сильно повлияв на эмоциональную стабильность, внедрив полимер. Уже потом ее не ебало, как и почему ее спасли. Надо, значит надо — живет, и ладно. Знания были единственной отдушиной, а когда жить стало совсем тошно — тогда случился майор Нечаев, его спасти у нее получилось, собрав по кусочкам тело. Мозг и психику она оставила другим — не ее стезя. Но она знала, что была еще его жена. Екатерина Нечаева. Катя. Катюха. Подруга, научившая ее драться — по приказу Сеченова, сначала. Мало ему было отряда «Аргентум», хотел и ее туда запихнуть — не получилось. Данными не вышла. Уже позже, по собственному желанию, пожалевшая ее Катюха, ставшая ей подругой, сама взялась за нее — впрочем, и это было зря. Все было зря. Все хуйня получилась — даже эта ебаная инициатива разделения остатков ее личности на ее мужа и этих двух металлических роботов, что доверили ей. Даже тогда это было сложно, видеть ту кровавую кашу, что от нее осталось, снимая отпечатки с почти что мертвого мозга, и затем делить их пополам. Чтобы спасти майора. Как? Хер его знает — не ее забота тогда была. — Как самочувствие, Майор? Дверь позади Киры захлопнулась, мужчина, сидящий спиной к двери, вздрогнул. Взгляд охватил почти пустую палату — койка, стенд для капельницы, системы, отслеживающие жизненные показатели пациента, тумбочка без особого содержимого. С момента инцидента в Болгарии прошло не так много времени — пара месяцев буквально — и из куска мяса, нашпигованного свинцом, кусками бетона и еще хер знает чем, Сергей снова стал похож на человека. Внешне. — Херовое, — пусто бросил Нечаев, повернулся с саркастической кривой улыбкой на лице, — Какое еще оно должно быть, вашу мать? — Я не про психику, — проигнорировала его Андреева, сделала пометки в блокноте, — Извините, если покажусь грубой — я плоха в эмпатии. Меня интересуют ваши протезы, то насколько хорошо они прижились, — она отложила блокнот на тумбочку, встала напротив майора, — Вытяньте руки вперед, проделайте первый комплекс упражнений. Протезы покорно исполняли команды мозга, сначала согнув пальцы вместе и раздельно, повертев кистями, затем в локтях. Отметив стандартную небольшую задержку и удовлетворенно кивнув, Кира осмотрела швы — их почти не видно, значит, протезы прижились, а это хорошо. Академику Сеченову осталось лишь разобраться с его головой, а на этом ее полномочия все. — Тебя как зовут-то? — вопрос поставил Киру в тупик. Зачем? — А какая разница? Моя задача выполнена, я вернула вам конечности. Мое имя ничего для вас не значит, майор. — Катя о тебе много говорила, — Сергей еще больше поник. Вот оно что — еще один симптом. Или нет? Стоит уплотнить свои знания данными по нейрохирургии, — Сниться, говорит обо всем, в том числе и о тебе. Давит на жалость. Или это действие внедренного полимера в мозг, с отпечатком памяти его жены, и это так нейроны реагируют? Вполне возможно, хоть она и не нейрохирург. Андреева молча забрала блокнот, посмотрела на майора — он буквально серый, поникший. Она не уверена, но вполне возможно, что разрушение лобной доли повлияло на его характер еще больше, чем все вокруг предполагали. Стоило уведомить Дмитрия Сергеевича. С ней было по другому — она читала отчеты и медицинские карты. Но и повреждения мозга у них были разные, по разным причинам. Ей не было жаль его — происходящее сейчас лишь закономерный исход цепочки событий. Но понять его она могла… — Кира. …поэтому и сказала, уже на выходе, закрывая дверь снаружи. Хуйня получилась. И эта хуйня, на пару с Храз-ом, он же товарищ Харитон Захаров, грохнули Дмитрия Сергеевича. И что теперь делать — непонятно. Как скоро за ней придут из КГБ? Определенно, достаточно быстро — они уже начали проверять всех причастных к программе «Коллектив 2.0», в котором Андреева принимала непосредственное участие. Это лишь вопрос времени, и что-то делать нужно быстро — просидеть всю оставшуюся жизнь в тюрьме, в лучшем случае, ей не хотелось. Хранитель Знаний. Храз. Харитон Захаров. Догадаться было нетрудно — аннаграмма была простой, да и как-то слишком мало, после смерти своего лучшего друга, Дмитрий Сергеевич горевал. Скорее, как-то приободрился даже, вручив П-3 прототип нейрополимерной перчатки, обладающей разумом. Если бы она воспринимала эмоции так же, как и раньше, она бы удивилась, и может, догадалась еще тогда, что что-то было не так. Щелкнула дверь, взгляд дернулся в сторону выхода, откуда выплывало по воздуху темное, непонятное желеобразное нечто. — Здравствуй, агент Нивес. Правила нарушаешь? Тело рефлекторно напряглось, готовясь либо нападать, либо уворачиваться. Все-таки, так не став полноценным членом отряда «Аргентум», тренировки и персональные поручения Сеченова вбили одну полезную мысль в ее голову: всегда необходимо быть готовым к бою. Но этот голос, такой знакомый, с надоевшим уже треском электроники в динамиках Терешковой… — Кира, твой отчет как обычно безэмоционален. — Мужчина закрыл папку с отчетом, положил на стол, улыбнулся. Кира лишь проводила взглядом бумаги, молча смотря в глаза академику. — Почему? — В науке недопустимы эмоциональные окрашивания, Харитон Радионович, вы знаете… Улыбка. Хитрая, с толикой восхищения. Чем же профессор так восхищается? — Вот только ты — единственная, чьи отчеты лишены эмоциональной окраски, Кира Романовна… — Етижи-пассатижи, — пусто бросила Андреева, топя окурок в стакане чая. Кажется, это забыл кто-то из лаборантов, похуй. — Вспомнишь солнышко, вот и лучик, блять. — Метафоры и мат? Растете, не в лучшую сторону, Кира Романовна, — похвалило ее это модернизированное подобие Храза. — Дима хорошо постарался. — И на кой хер вы пришли ко мне? Грохнуть, али что-то предложить? — Умная девочка. Ты уже догадалась, кто я? — Кира кивнула, скучающе смотря Харитону в… лицо? Она не была уверена, было ли там это лицо. — Ты не идеальная эволюция человека, но выше их. Безэмоциональная. Как машина. Присоединяйся ко мне. — А какой мне прок с этого? Править мирозданием меня не очень интересует. Как и уничтожать людей. Желейный Захаров не нашел, что ответить. Видимо не ожидал подобное, а может просто завис. В любом случае, зря он встал как вкопанный — несмотря на то, что он стал полимерным желейным мужиком, он был уязвим. Знал же, к кому обращается, гнида, и кто ее воспитывал. Колба с химикатом крио-полимера полетела прямиком ему под ноги — это выигрывает пару секунд, чтобы нацепить на плечо рюкзак, захватить блокнот и накопитель со всей документацией, к которой у нее есть доступ, и выскользнуть в коридор. Влево, влево, прямо и направо — Кира взбегает по лестнице, открывает с размаху дверь, и ее встречает дуло автомата и крик солдата. Плевать, что за ней пришли, ей, откровенно не до этого — адреналина от желейного Захарова она получает больше, поэтому с криками об убийце забегает за спину солдата и указывает в сторону двери. Удивительно, но солдат ведется. Может, из-за страха, который она показывает на лице, хоть такового не испытывает, или из-за чего-то еще — он спускается, приказав ей стоять здесь и дожидаться его. Как это наивно. Все на Челомее знают, что Кира не может боятся — значит, парень не местный. Ну и хер с ним. Надежды, конечно, мало, но жить хочется, поэтому бежать на стоянку для Киры, хоть и самоубийственно, но другого варианта нет. Остается лишь надеяться на чудо, когда оказывается, что весь транспорт заблокирован. Прыгать с такой высоты — равносильно добровольному избавлению от собственной жизни, и Андреева прячется в тени киоска с газетами. И чудо, в виде летающей избы, и самой бабы Зины, все-таки случается. Муравьева едва заметно кривит лицо, когда Кира заходит на борт, матерится, наблюдая за приближающимися солдатами — Кира матерится в ответ, только сейчас замечая, что общение с не особо культурной частью рабочих предприятия привнесло нецензурщину в ее лексикон. Ну да насрать — не такая уж и большая проблема для человека, что бежит от, якобы, правосудия. В избе тихо — баба Зина всучила ей кружку чая и села напротив, молча сверля ее взглядом. Лишь избушка на курьих ножках бегает вокруг нее, смотрит, изучает Андрееву, и она начинает сомневаться в своей адекватности — мало-ли, что вырастила товарищ Муравьева у себя на грядках, из эксперементальных семян и саженцев, спизженых из лабораторий. Вполне может оказаться какой-нибудь галлюциноген. — Что с П-3? — задает наконец Кира вопрос. Баба Зина не отвечает, делая вид, что не знает. Но Андреева все знает — эта старушка не промах и не дура, как бы не косила под нее. — Вы в курсе, верно? — С чего бы мне верить подпевале Сеченова? — Нас всех обдурили. Храз, он же Захаров. Не знаю как, но хочу выяснить. — Пустая кружка слегка ударяется о блюдце. Руки сами по себе ложатся на стол, кончики пальцев едва касаются друг друга, создавая ромб. Ей нужно уломать старуху — эгоистично, конечно, но подыхать просто так, из-за плана одного ублюдка, она совершенно не желает. Лучше уж заберет его с собой. — Мне нужен человек, кому я могу доверять. Связной. Вам — агент, что может занятся грязной работой. Взаимовыгодное сотрудничество. — Ты думаешь, я так легко поверю тебе, Нивес? Нет, конечно, Кира не рассчитывает. Но она подготовилась. — Нет. У меня есть информация, к которой я имела доступ. Экспериментальное оборудование. Навыки. И желание отомстить за подругу. Взгляд соскальзывает с лица бабы Зины, и карие глаза впиваются в фотографию на столе. Идеальное лицо, каштановые волосы, тонкие, длинные пальцы, помогавшие держать пистолет на первой тренировке. Платье — белое, практически невесомое, эта улыбка, смех, когда Кира попыталась повторить тот пируэт без подготовки, счастливые, чуть прищуренные глаза. — По приказу Сеченова, я извлекла остатки сознания Кати, разделила их. Половина ушла на близняшек, половина — в сознание ее мужа, Сергея Нечаева. Ее можно попытаться вернуть, и для этого мне нужен П-3 и сеченовские близняшки. А вы — единственная, кто может помочь, — внутри сразу как-то полегчало от признания. Сама от себя не ожидала, что настолько сильно ее организм был на нервах от этой информации, — Я помогу вам, вы — мне. Подтверждение моих слов вы найдете среди той кучи дерьма, что я вытащила из базы данных Челомея. Баба Зина сначала не верит. Молча встает, упирается взглядом в рюкзак Киры, и не спросив разрешения, начинает искать. Андреева не смотрит — в этом нет смысла, когда через пять минут слышит взволнованный всхлип, вздох и трехэтажный мат. Ожидаемо. Странно, что ее еще не убили, после того, что узнали. — Я помогу тебе, — раздается совсем тихо, — Но блять, как только мы с этим разберемся, я не желаю больше тебя видеть, скотина! — Зинаида не сдерживается в проклятьях, но вскоре, замолкает. Действительно, скотина. Неприятно конечно, но Кира действительно заслужила. Своей непроходимой верой в идеалы, жизнью пустой и зацикленной вокруг знаний, эгоизмом и решением пустить все на самотек. Прояви она чуть больше инициативы, чуть больше внимательности к окружению и индивидуальности в мышлении, может, подобное и не произошло. Сожалеть, в любом случае, уже бессмысленно — все проебанно, а что не проебанно — скоро проебется, свалиться в тартарары. И тем неожиданней оказались дальнейшие извинения бабы Зины. Неважно, для чего она извинилась — вряд ли дейстивительно раскаялась, возможно, манипулировала. А может, из-за того, что она посодействовала в спасении Сергея — товарищ Муравьева могла и прикипеть к зятю, как к сыну. Главное, согласилась помочь, а большего Андреевой и не надо. — Сережа жив, правда в этом иллюзорном мире, — уже более уверенно прозвучало из-за спины, — Знаешь, как его вытащить? — Имею представление, — Кира достает из пачки сигарету, — У вас здесь покурить можно? Ночка выдалась веселой. — Снаружи. И дом не спали! — летит ей вслед, и дверь закрывается. Андреева делает затяжку, выдыхая облачко дыма в ночной воздух Казахстанской ССР. Может, Кира и была просто врачом-хирургом, а по совместительству — патологоанатомом; не была гением или великим ученым, в свои, чуть меньше чем тридцать лет. Но у нее было желание поглощать все знания, до которых она дотянется, развитое критическое мышление, и люди, которые так или иначе были ей близки. Можно было бы и умереть, конечно, но подорвать жопу Харитона хотелось больше. За Сеченова. За Катю. За Серегу. За сломанные жизни и тонны лжи, которой пропитана вся идеология коммунизма. И за организованную в реальности отделение для буйных психов, естественно.