по лестнице - прямо в Небо

Люби вільно, цілуй поволі. Прощай швидко, або ніколи. Часу мало, маєш дійти. Хочеш правди? Мусиш знайти.

Если подумать, то Николас рожден для игры в сопрано: жизнь любит наебывать его с тех самых пор, как он вылез из утробы матери — женщины без имени и лица. Любит приставлять к взмокшему виску дуло заряженного револьвера. Щелкать курком и медленно давить на взводной крючок, чтобы посмотреть, как он будет выкручиваться в этот раз. Что успеет сделать и какое забавное выражение лица скорчит до того, как по перепонкам херанет грохот выстрела и нос забьет жженый порох. До того, как он опять что-то кого-то потеряет. Бам. И Николас в стенах приюта. Учит плаксу-Ливио сбегать из-под надзора и прятаться по углам, чтобы затянуться самокруткой от огонька украденной у воспитателя зажигалки. Он не помнит родителей, но продолжает с гордостью представляться полным именем, — Николас Д. Вульфвуд — каждому новоприбывшему сироте. И не важно, что «Д.» после имени остается загадкой даже для него. Николас быстро получает в сердцах младших место старшего брата и, возможно, готов признать это место домом. Бам. И Николас — избранное Оком Михаэля дитя. Пускает слюни на лабораторном столе под тяжелым трипом в ожидании новой дозы, раскаленным растекающейся по вздувшимся венам. Иногда перед мутным взглядом он видит калейдоскоп из цветных фантомов и слышит какофонию из искаженных помехами голосов. Он продолжает верить, что в приюте о нем не забыли и совсем скоро кто-нибудь обязательно придет, чтобы спасти его. Продолжает верить, даже когда тело разбирает на части и собирает заново. Разбирает и собирает. Разбирает и… Бам. И в руках Николаса тяжесть стального креста, пулеметной очередью взрывающего головы не псалмами, но пулями — смертоносными заповедями нового завета. Он стреляет в кого-то, и кто-то стреляет в него, пока с шипением затягиваются раны и встают на место сломанные кости. Это не Лазарево чудо, далеко не оно. Хотя бы потому, что боль адская, белая, как шум сломанного радиоприемника. Но даже к этому Николас со временем привыкает. Бам. И Николас курит с глубоким затягом, наполняя легкие никотином, а голову — спасительной пустотой. Находит свой способ игнорировать то, как стремительно его жизнь превращается в ебаное шоу уродов под эгидой самопровозглашенного бога-психопата, которому никогда не вознесет молитв. И не только потому, что молиться не умеет в принципе. Но иногда, где-то между всем этим нескончаемым потоком дерьма, Николас попадает на пустую камору и берет тайм-аут. Короткую передышку, достаточную, чтобы перевести дыхание и сцепить зубы до того, как снова щелкнет курок и барабан сделает новый оборот. В одну из таких передышек и появляется Вэш. Мальчик «улыбка-из-битого-стекла». Мальчик «солнце-запуталось-в-волосах». Мальчик «в-глазах-отражение-неба». Мальчик «я-словлю-пулю-вместо-тебя». И ведь действительно ловит. Не пулю, правда, а песчаный корабль. С неподдельным энтузиазмом кидается на жертвенный алтарь, ослепленный целью спасти экипаж и пассажиров. Спасти приют. Город. Весь проклятый род человеческий. Вот только себя в этот список не включает — то ли забывает, то ли намеренно ставит прочерк. Строит ковчег из собственных костей и мышц, из вен и артерий; сшивает паруса из кожи и сухожилий, чтобы в итоге сделать выбор остаться за бортом. Синдром спасателя, слыхали? Николас вот слышал и определенно видит в этом что-то нездоровое. Какую-то врожденную патологию, избирательную мутацию амигдалы. Что-то опасно близкое к раку здравого смысла в терминальной стадии — отложите скальпель, Док, здесь не за что бороться. Знаете, когда напрочь отсутствует инстинкт самосохранения и вместо сигнала «держись, блядь, подальше — там опасно, опасно, ОПАСНО» перед глазами расстилается дорога из желтого кирпича прямиком к обрыву. Как будто это нормально, каждый раз отдавать кусок своей плоти голодной толпе в обмен на тяжесть тернового венца. Все это должно раздражать Николаса. Должно отталкивать, отторгать, как здоровый организм отторгает больную, зараженную наивной тупостью клетку. У него аллергия на идиотов, мучеников и лицемеров, а Вэш буквально сорвал джекпот по всем трем пунктам. Достиг максимальной амплитуды. Идеальное сочетание всего, что заставляет Николаса чувствовать желание проблеваться. В конце концов, именно так работает полярность, верно? Нет. Нихуя не верно. Вместо этого его тянет магнитом, как будто чья-то невидимая лапища грубо сгребает за шиворот и бросает вперед. Вместо этого взгляд Вэша, — просто ебанутейших голубых глаз — забирается под кожу, укореняется в эпидермисе. Отравляет собой дерму и выедает оголившиеся внутренности. А Николас, — представляете, да? — даже не сопротивляется. Словно получает какое-то извращенное удовольствие от пуска смертельной инъекции по венам, только бы под этим взглядом. Но в ответ — в ответ не смотрит. На солнце смотреть не так больно, как в наполненные до краев «я знаю, какой ты мудозвон, но все равно верю тебе» глаза Вэша. На самом деле, Николас просто знает, что не заслужил ничего из этого: ни тепла, ни света, ни веры. Ни тем более самого Вэша. Он обещает себе, что скоро это пройдет. Что скоро все вернется на свои места и сложное чувство в груди — оно уйдет тоже. Все закончится, стоит им достичь границ Июля. Стоит Николасу передать Вэша в руки его отбитого на всю голову братца, буквально, оставить ягненка на закланье дикому льву. Что будет дальше — не его дело, вообще не должно волновать. Их дорогам больше никогда не суждено пересечься. Николас свалит с тремя серебряниками в кармане и забудет. В конечном итоге, даже Иисус не простил Иуду. А Вэш, — дурак, какой же он дурак — обязательно простит. Но жизнь любит наебывать его, помните? Поэтому Николас не удивлен, когда снова чувствует дуло у виска. Не удивлен, когда находит Вэша за взломанной дверью станционной, прижатого лбом к стеклу танкера со Станцией. Не удивлен, когда слышит щелчок курка синхронно с медленным оборотом Вэша. Окутанная потусторонним светом фигура и блаженное выражение на лице бьют прицельно меж ребер — и это уже то, к чему Николас не был готов. В этот момент Николас некстати вспоминает старинные фрески с ликами святых. Утратившие былые краски и изъеденные временем образы с полотен смотрят в ответ так же: как будто черная дыра в неподвижных зрачках и лица лишены бремени интеллекта. Откажись от мирского, забудь про бренное тело и прочая высокопарная ересь, о которой так любят заливать священники. Не те, что как Николас — облачают «божье» слово в насилие, но те, кто носит крест как символ и Библию не просто слепо листали. У него тело наливается раскаленным свинцом напополам с липким, неприятным чувством: словно огромная псина влажно лизнула вдоль позвоночника до самого загривка ледяным языком. Он открывает рот, но из горла не вылетает ни звука. Девчонка и старик застывают у него за спиной. А Вэш все смотрит-смотрит-смотрит. Куда-то далеко, сквозь них, в лицо самой вселенной. В его взгляде ни капли осознания, только пустота раскрыла бездонную пасть — связь потеряна, спутники догорают в атмосфере ментального коллапса. Узоры на коже слепят стылым неоном. И когда колени Вэша внезапно подкашивает, когда его опасно кренит вбок, Николас думает: нахер. Думает: нахер план. Нахер Найвса. И Око тоже нахер — уроды все равно рано или поздно кинут его. И: пошло оно все нахер. Тело Николаса приходит в движение, голые рефлексы. Он выпускает из рук крест и несется к Вэшу, чтобы подхватить за секунду до встречи с металлической решеткой на полу. Грузно оседает вместе с ним и прижимает разом обмякшее тело к груди. Вздрагивает от того, насколько оно холодное. Сердцебиение Вэша слабое и такое тихое, что Николас едва ощущает его под ладонью. И это так страшно, что не приведи господь. Николас не знает, откуда в нем столько отчаянного, первобытного, древнего как само мироздание страха — но прямо сейчас его кроет. Это что-то на грани прихода, на грани разорванной камеры сердца. Но даже с этим Николас справился бы лучше. — Черт возьми, Спайки, — шепчет он, исследуя кончиками пальцев одну из неоновых линий на лице Вэша. Сам не до конца понимает: то ли завороженный, то ли в попытке стереть. Он пытается не думать об окрасившей губы Вэша трупной синеве. О том, как он похож на тряпичную куклу. Как закатываются под лоб белесые радужки. Потому что если Николас позволит этим мыслям забраться глубже, влезть ему под скальп, то его попросту расхуярит на куски. Обшивка разлетится по просторам космоса и ему понадобится не одна жизнь, чтобы снова собрать себя по частям. Пока песчаный корабль сбавляет ход, корабль Николас Д. Вульфвуд терпит крушение на орбите Вэша Стампида. Отказ всех жизненно важных систем: срочная, мать ее, эвакуация. Отзывайте сраные шаттлы. Бам. Ладонь Мэрил мягко приземляется на плечо, и только смотря на ее беззвучно шевелящиеся губы, Николас догоняет, что оглушительный звук выстрела — он у него в голове. Раздается внутри черепной коробки, отбивается от стенок и бьет по эластичным извилинам. Он щурит глаза и наконец читает по губам: она просит скорее уходить. Потому что за пределами станционной их все еще ищут жандармы и прихвостни Найвса. Потому что они все еще должны выбраться с корабля. Потому что Вэшу нужна помощь, а не обделавший штаны мужик на грани панички. Твою же мать, а. Мэрил повторяет: — Вульфвуд, пожалуйста. Нужно уходить. Николас не спорит. Николас встает, вжимая Вэша в себя настолько плотно, чтобы воротник плаща и искаженный угол обзора скрыли его лицо. По сравнению с крестом Вэш почти ничего не весит и эту мысль Николас тоже заталкивает подальше. Холодный нос утыкается в место между плечом и шеей, слабое дыхание Вэша на коже вызывает мурашки; светлые волосы щекочут под подбородком. Все это заставляет Николаса тяжело сглотнуть и почувствовать такой прилив стыда, что начинает жечь затылок. Поздно читать по нему «Pater Noster». — Я возьму… — начинает Роберто, указывая на крест, но Николас перебивает его. Удерживает Вэша под задницу одной рукой, второй — подхватывает крест и запрокидывает за спину. Марш-бросок предстоит чертовски сложный, возможно, худший в его карьере. Но Николас понимает, что при всем неудобстве и риске не готов отпустить Вэша или доверить его кому-то другому, даже если это означает словить собой лишний десяток пуль. Не потому, что задание, а потому что задохнется нахрен. Подавится этим странным, незнакомым чувством, от которого в спазме поджимает трахею. — Лучше вспомните, где вы двое припарковали чертову машину, — выплевывает он. Мэрил хмурит брови, как делает каждый раз перед началом затяжной перепалки с целью продемонстрировать… А черт его знает, что у этой девки в голове. Но только неловко вскрикивает, когда Роберто хватает ее за ворот куртки и оттаскивает к выходу с каким-то усталым, почти понимающим «не сейчас, стажер». Старику не откажешь в умении читать ситуацию и Николас подозревает, что в конце их маленького путешествия кулаком по морде прилетит именно от него (девчонке придется постараться, чтобы достать Николасу хотя бы до подбородка). И будет за что, на самом деле. Николас раздраженно сплевывает окурок под ноги и по-собачьи трясет головой в попытке скинуть с себя интенсивный взгляд. Он не знает, понимают ли Станции человеческую речь, распознают ли невербальные сигналы или каким-то невъебенным образом считывают мозговые волны, но оборачивается через плечо: — Хватит уже пялиться, я позабочусь о нем. А тебе бы лучше свернуться назад в долбанный шарик, мисси. Станция склоняет голову к плечу, как любопытная кошка при виде пестрой птицы. Не моргая, смотрит огромными глазищами и, кажется, улыбается — если Станции вообще умеют это — прежде чем оттолкнуться от стекла и вернуться к своей прежней сферической форме. Только после этого они покидают станционную. Петляют узкими коридорами к выходу на палубу, пробираются сквозь восторженную чудесным спасением толпу к спущенному трапу. И все это время Николас не ослабляет свою хватку на Вэше. Даже в машине Николас отказывается отпускать его. Прижимается спиной к двери, неудобно врезавшись бочиной в ручку, чтобы освободить больше места. Распластанный на нем Вэш съезжает носом с шеи куда-то в ямку ключицы; узоры убавляют в яркости, но все еще прожигают холодом. Николас шипит сквозь зубы на каждом ухабе, на каждом долбанном бархане и подозревает, что малая специально ловит их, не сбавляя скорость; упирается едва не всем лицом в макушку Вэша, чтобы зафиксировать его голову на одном месте. Смыкает пальцы на укутанной в красный плащ спине. Николас подает голос только один раз, когда указывает дорогу к мотелю на въезде в Хоуплэнд — первое место, которое хоть как-то привязывается к понятию «убежище» (скорее дыра, в которой их станут искать в последнюю очередь). В остальном же делает вид, что не слышит, когда Мэрил или Роберто пытаются заговорить с ним. Николас слишком занят тем, что пытается окончательно не свихнуться из-за раздирающих его эмоций: пока в животе скручивается тугой, горячий узел, в грудине ластится о ребра тревога. Его пугает то, как правильно ощущается Вэш в его руках. Как жар сползает из живота все ниже из-за щекочущих кожу ресниц и прохладных губ. Без шуток, Николас просто в ебаном ужасе.

--- --- ---

В мотеле их встречают перезвон дверных колокольчиков и женщина за сорок с перманентным отпечатком усталости на лице: под впалыми глазами, меж сведенных бровей и в опущенных уголках рта. Она сидит за прилавком и лениво листает газету, не вчитываясь в содержимое печатных строк. Николас не винит ее — на страницах желтой прессы, как правило, ничего хорошего. Он не винит ее и за равнодушный взгляд, которым она окидывает их и при этом выглядит совершенно не впечатленной. И вправду, здесь не на что смотреть: всего лишь два измотанных дорогой и песками тела, одно из которых безуспешно цепляется за ускользающее сознание. Обычная пятница, ничего нового. Николас успевает пожалеть о решении оставить журналистов самостоятельно разбираться с севшим аккумулятором их развалюхи. — Чем могу помочь? — спрашивает женщина. Николас перегоняет незажженную сигарету из одного уголка рта в другой. Пытается звучать менее заебано, чем выглядит: — Одну комнату. От него не ускользает, как взгляд женщины, — уже ощутимо прибавивший в весе, цепкий — еще раз осматривает их сверху донизу. Задерживается на огромном кресте за спиной Николаса и пятнах засохшей крови на изрешеченном пулями костюме; на том, как он удобнее перехватывает застонавшего Вэша, лицо которого скрыто капюшоном и высоким воротом. Закончив осмотр, она кивает: — Времена тяжелые. В номерах только одна кровать. — Плевать. Нам просто нужна комната, ладно? Женщина опять кивает, но перед тем, как вложить снятый с крючка ключ в раскрытую ладонь Николаса, свободной рукой перехватывает и крепко сжимает его запястье, вдавив большой палец в центр лучезапястного сустава; хмуро заглядывает в глаза, спрятанные за пыльными линзами солнцезащитных очков: — Времена тяжелые, — с нажимом повторяет она, метнув быстрый взгляд в сторону Вэша. — Но если я услышу крики или пальбу, то вызову жандармов и не побрезгую достать двустволку. Нам здесь не нужны проблемы. Надеюсь, мы поняли друг друга? И отпускает. Возвращается к просмотру газеты, как будто не она только что открыто угрожала вооруженному незнакомцу. Николас и за это ее не винит, он слишком устал, чтобы разбираться еще и с этим. Наверное, где-то глубоко внутри он даже немного благодарен, что в таком виде их в принципе пустили на порог и позволили занять комнату. Поэтому сжимает ключ в кулаке и молча направляется к лестнице. Уже на пролете слышит: — Скажи, если нужна будет аптечка. Оплату приму завтра. Николас отпирает дверь в их комнату, толкая ее плечом, когда деревянная рама застревает. Их приветствует низкий скрип петель и затхлый, тяжелый запах старой мебели. Как и сказала владелица: одна кровать, в которой едва ли хватит места двум взрослым, посреди скромного пространства; к стене придвинуты комод и письменный стол. Справа дверь в санузел. Над кроватью окно с захватывающим видом на переулок между мотелем и соседним зданием. Николас оставляет крест у стены и укладывает Вэша на кровать. Бормочет: «потерпи, Блонди, сейчас станет лучше», пока стягивает с него тяжелые ботинки и плащ; пока снимает чудом не потерявшиеся по пути очки и мимоходом смахивает пряди с болезненного излома бровей. Кожа Вэша все еще прохладная, но ему определенно лучше: с губ сошла синева и исчезли узоры, на скулах и переносице появился призрак привычного румянца. Сейчас Вэш выглядит больным, изможденным, но живым. Николас придвигает к кровати стул и тот издает сухой скрип под его весом. Упирается локтями в жесткий матрас и поддается спонтанной необходимости сжать ладонь Вэша, — ту, что все еще состоит из живой плоти — в своих. Оставить несколько быстрых поцелуев на костяшках пальцев, очертить каждый носом и прижаться лбом. Убедиться, что Вэш все еще здесь, все еще с ним. Что весь путь проделан не зря. Это так сюрреалистично, чувствовать, как накопленное напряжение впервые за несколько недель спадает с плеч. Как мысли в голове затихают вместе с укоренившейся в нем тревогой, убаюканные ровным дыханием и песчаной бурей за стенами. Николас борется с желанием снять осточертевшие очки и закрыть глаза. Забраться на кровать к Вэшу. Прижаться со спины и почувствовать, как в его тело возвращается тепло. Почувствовать, как удары этого слишком огромного, кровоточащего в режиме нон-стоп за каждую сожранную планетой жизнь, сердца, крепнут. Вжаться губами в загривок и… И не приведи господь. Николас издает непонятный, глухой смешок самым глубоким местом своей глотки. — Хорошо, Спайки. Только не делай ничего странного, пока я не вернусь, ладно? Конечно, Вэш не отвечает. Но это не мешает Николасу лизнуть взглядом по приоткрытым губам. По равномерно вздымающейся грудной клетке и ниже, к бедрам. По наверняка острым коленкам и узким ступням. И… И не приведи, блядь, господь. Николас позорно сбегает за дверь санузла. Запирается там, как будто это способно помочь. Оградить от этого растущего, жаркого, распирающего с каждым вдохом. Кажется, пущенный Вэшем яд наконец достиг сердца. Достиг такой глубокой точки внутри Николаса, что при всем желании не выдрать. От этого нет антидота. Обычно в такие моменты Николас начинает ненавидеть себя. Ненависть проще, ненависть понятнее. Такое чистое, ничем неразбавленное чувство, что становится немного легче. Ненависть не требует глубокого анализа или объяснений, ее легко понять и нельзя перепутать. Она всегда несет с собой облегчение, как огонь, которым когда-то очищали на кострах еретиков. Возносили на небеса, возвращали в лоно божье, пока мир задыхался от вони горящей плоти и паленых волос. Проблема вот в чем: с Вэшем огонь не прокатывает. Вэш сам жжет его не хуже и ненавидеть себя впервые не получается. Потому что «ты хороший человек, Вульфвуд», «спасибо, что разрешил спасти твой приют и твой город, Вульфвуд» и «я верю тебе, Вульфвуд». Вполне в стиле Вэша — завоевать сердце каждого, кто хоть раз заглянул в эти глаза и попался на крючок глянцевой улыбки. Николас не исключение, он тоже конкретно так подсел. Его от поставляемой Оком наркоты так не штырит, как от мягкого смеха и блядской родинки под глазом. В Вэше в целом много этого — мягкого. Чего-то меланхоличного, такого, что принято воспевать в стихах или писать в картинах. Есть что-то завораживающее в этих драматично опущенных уголках глаз, в длинных ресницах, почти белых на кончиках, и в том, как солнечный свет образует ореол, — насмешливую иллюзию на нимб — вокруг золотых волос. Николас плотно закрывает глаза и сжимает зубами искусанный, раскрошенный давлением челюстей фильтр сигареты. Проводит рукой по волосам и наконец отлипает от двери. Подходит к умывальнику, выкручивает кран с водой до упора и подставляет под тугую струю руки. Ловит глазами свое отражение в крошечном, надтреснутом зеркале. И застывает. Мурашками покрывается, когда его прошибает внезапным осознанием. Огромным, горячим, как разогретое выстрелом дуло. Как обжигающие до красна, до угольных костей два солнца. Зубодробительным в своей очевидности осознанием: это не просто ответственность. Не чувство вины, не привязанность. Это, блядь, даже не симпатия. Он, прости господи, влюбился. Ни к кому, — за всю свою жизнь, Николас готов поклясться всем тем немногим, что у него есть — ни к кому он не чувствовал ничего похожего. Ничего настолько разрушительного и исцеляющего одновременно. Нежно сжимающего за глотку, пока под ребрами взрывается сверхновая. Ни к кому, а к Вэшу — да. К Вэшу — да. Николас снимает очки, прячет в нагрудный карман пиджака. Сминает пальцами сигарету и выбрасывает в мусорную корзину под раковиной. Сплевывает в слив кислую слюну, полоскает рот, но все равно чувствует горечь на корне языка. Ладно. Ладно, он справится с этим. Признание проблемы — первый шаг на пути к ее разрешению, да? Архангел Михаэль разрывается гомерическим хохотом, пока навсегда отрезает Николасу путь к райским вратам. Увы, кретинам туда путь заказан. Влюбленным кретинам — тем более. О кретинах, влюбленных до знака бесконечности в будущее распятие и говорить нечего. Вот только убедить себя в том, что ему все равно, и что дороги не пересекутся, и что три серебряника в кармане его более, чем устраивают, — больше не получается. Старая схема не работает. Вместо этого во вскрытую черепушку кто-то настойчиво вкладывает новые установки, активирует спящие инстинкты. Вместо «приведи и отдай» теперь болезненно пульсирует «защитить-защитить-защитить» и «не отдам». И ведь действительно — не отдаст. Не сможет. Не Вэша. За дверью раздается шорох простыней и потерянное, на выдохе: — Вульфвуд? От этого сердце Николаса пропускает удар. Господи, ему явно не хватило этого получаса, чтобы разложить у себя в голове все по полкам. Ему вряд ли хватило бы всего мирского времени, чтобы понять, что теперь с этим делать и что за херня случилась с его мозгом после встречи с Вэшем. Он вроде как пришел к согласию с собой, назвал все своими именами. Но выйти за дверь все еще кажется равносильным прыжку в колодец, когда не знаешь — есть там вода или будешь лететь до самого дна, пока не расшибешь дурную голову о камень. Жизнь снова крутит барабан, с издевательским прищуром наблюдая, как же Николас будет выкручиваться в этот раз. Соберись, мысленно рычит на свое отражение Николас. Соберись, блядь. И этого хватает, чтобы заставить потерявшие чувствительность пальцы открыть замок и провернуть дверную ручку. Он делает шаг за порог, чтобы тут же попасть под прицел невозможных — живых, влажно бликующих — глаз. Воспаленных, убийственно-уставших. Но самых, мать его, красивых, которые ему когда-либо суждено увидеть. Николас застывает как дебил посреди комнаты, пригвожденный этим взглядом. — Привет, — и голос у него тоже по-дебильному севший. Вэш улыбается растерянно, но все равно так тепло, что у Николаса перехватывает дыхание. Господи Иисусе, как вообще можно так улыбаться? Покрытый десятком длинных, кривых трещин протез делает взмах, но получается он каким-то дерганым: — Привет. Ну и? Что дальше, гений? Горло дерет от желания закурить. Вэш продолжает молча смотреть, пока Николас подходит. Пока снимает пиджак, вешает на спинку стула. Пока садится и упирается локтями в колени. Вэш продолжает смотреть, и у Николаса ощущение, будто этим внимательным взглядом, — невольно вспоминается Станция и ее немигающие глазищи — пытается найти в лице Николаса ответ на вопрос, который не дает ему покоя. Который не может озвучить. Но нихрена не выходит, сколько не пытайся — голова Николаса забита одним только Вэшем. Забита синими губами и белесой радужкой. Забита неоном под кожей. В затылке снова неприятно зудит. Николас опускает глаза. Смотрит на свои сцепленные в замок руки, на разведенные колени. Правое часто подпрыгивает на месте, нога отбивает какой-то неровный ритм по полу пяткой. Он сам не понимает, почему нервничает. Он в принципе мало что понимает с некоторых пор, окей? Не у одного Вэша тут потерян сигнал. Черт. Вэш прерывает тишину: — Что он сделал? Николас вскидывает голову настолько резко, что слышит хруст шейных позвонков. Растерянно смотрит на наигранно-серьезное лицо. На лукавый прищур, на дрожащие в попытке сдержать улыбку уголки рта. Кажется, он что-то упустил. Проебал какую-то важную деталь или знак свыше. Потому что иначе какого черта? Видимо, вопрос на лице Николаса настолько красноречивый, что Вэш не сдерживает мягкий смех, прижимая кулак здоровой руки к губам. — Пол, — объясняет он. — Ты так смотришь на него, похоже, у вас личные счеты. Николас без улыбки смотрит в ответ. Только вскидывает брови едва не до линии роста волос в немом ты сейчас серьезно? Тебе, блядь, весело? Есть силы смеяться. Есть силы притворяться, что все нормально. Ничего не случилось. Ох, ну да. Он же привык ходить по грани и флирт со Смертью для Вэша — обыденность, почти рутина. Николас чувствует, как затихшее было раздражение снова поднимает голову и клокочет где-то под кадыком, но пытается держать себя на коротком поводке. Сорваться на Вэше — последнее из того, о чем он должен думать. Николас делает несколько быстрых вдохов-выдохов и это, вроде как, помогает. — Еще немного искрометного юмора или ты скажешь, как себя чувствуешь? На секунду улыбка на губах Вэша дрогнула — как будто поддернутая рябью картинка на кромке воды. Он выглядит совершенно потерянным, склонив голову к плечу и зарывшись пальцами здоровой руки в складки штанины на бедре. Как будто действительно не ожидал такого вопроса и теперь не может подобрать правильный ответ. Ищет его в лице Николаса, но натыкается только на упрямо поджатые губы. — Со мной все в порядке? — звучит осторожно, как вопрос. Как: «ты доволен моим ответом?». Как: «ну же, я скажу что угодно, только не разочаровывайся во мне». И это заставляет желваки проступить на стиснутой челюсти Николаса. Он все еще держит себя на поводке. — А ты? А корабль? Приют? Мэрил и Роберто тоже здесь? А… Николас перебивает: — В мотеле. — и замолкает. Физически ощущает, как некомфортно сейчас Вэшу, как сложно ему удерживать на лице эту невозмутимость. Застывшая между ними тишина плотная, тяжелая, но недолгая. Прерывает ее снова Вэш, только теперь его голос срывается в шепот: — Там… там было еще несколько вопросов. И смотрит исподлобья, почти умоляюще. У Николаса должен быть иммунитет к щенячьим глазам, столько лет в приюте среди малышни. Должен, но как обычно, с Вэшем ничего не бывает просто. Сопротивление бесполезно, да? — Не надо так на меня смотреть. — нехотя отвечает Николас. — И корабль, и приют, и чертов город в порядке. Сладкая парочка присоединится, как только разберется с машиной. И с еще большим нежеланием добавляет: — Поздравляю, Спайки, ты стал героем дня и спас всех. Кроме Ливио. Но это — ответственность Николаса и ничья больше. Кажется, Вэш доволен услышанным. По крайней мере, напряженные до этого плечи заметно расслабляются и смягчаются черты лица. — Ты не ответил про себя, Вульфвуд. — Почему ты всегда задаешь столько вопросов о других, но ни одного — о себе? — с нарастающим раздражением спрашивает Николас. Конечно же, Вэш улыбается. Жмет плечом и, похоже, решает полностью проигнорировать вопрос. Сосредотачивает внимание на протезе, пытается согнуть пальцы, но выходит откровенно плохо. Из стыков на локтевом сгибе вырывается тихое шипение (и это так похоже на то, с каким звуком затягиваются раны самого Николаса, что у него неприятно поджимает диафрагму). — Знаешь, я давно планировал провести осмотр. Он и до этого не всегда меня слушался, но теперь, похоже, решил совсем от рук отбиться. — неловко шутит Вэш и издает пустой смешок. Николас смотрит на него, как на умалишенного. Серьезно, он действительно ждал чего-то другого? Какой-то адекватной реакции? У этого парня мозги лемминга и самоуважение давно ушло в минус. — Это не смешно, Спайки. — глухо говорит он. Клокот раздражения все громче и сердце щемит теперь не от прилива нежности. В глубине души он понимает, что у Вэша добрые помыслы и что он не хочет вызывать жалость. Не хочет навязывать себя и доставлять проблемы. Быть обузой. — Прости. И именно поэтому Николаса колотит: вместо крови — раскаленное масло по венам; спину будто кипятком обдает. Вина на дне голубой радужки только добавляет огня, сильнее распаляет уже не раздражение, но злость. — Господь, блядь, всемогущий, засунь свои извинения подальше, ясно? Ты серьезно думаешь, что от этого кому-то станет легче? — цедит Николас. Сжимает пальцы до белых костяшек. В груди опасно наливается тяжелым и едким. Убийство расплавленным свинцом куда более жестокое, чем убийство свинцовой пулей. — Я думал, что потерял тебя. Мы думали. Вэш повторяет: — Прости. — и выражение лица такое, будто успокаивает ребенка. Даже голос звучит вкрадчиво, таким воспитатели в приюте пели колыбельные в особенно темные ночи. — Но ведь все обошлось? У нас получилось. Так что, может, прекратишь злиться? Пожалуйста? — Я не злюсь на тебя! Сорваться. Заорать. Люди — глупые эмоциональные создания. Они подвластны глупым эмоциональным порывам. Николас, — несмотря на все то дерьмо, что теперь курсирует по его телу, — просто человек. И его простой мозг не справляется с перегрузом, не справляется с обработкой поступающей информации. Эта дихотомия, этот ходячий парадокс, вне его понимания. — Я знаю. — негромко отвечает Вэш, когда дыхание Николаса успокаивается и рот больше не кривится в оскале. Медленно, как будто боясь спугнуть, придвигается ближе; так же медленно накрывает сжатые в кулаки кисти Николаса ладонями. В этот раз его губы не улыбаются. Только глаза яркие-яркие, светлые и такие ясные, как будто вот-вот разрыдается. Кажется, Николас забывает, как дышать. — Я знаю, поэтому и прошу. Пожалуйста, хватит злиться на себя, Вульфвуд. Николас дергается, как от удара. Может, потому что это он есть — у Вэша удивительная способность всегда попадать в цель, поражать одним точным выстрелом. Озвучивать те вещи, которые другие предпочли бы навсегда скрыть за стенами из молчания и лжи. Это пугает, то с какой легкостью Вэшу удается залезать другим под кожу. Не знаешь, ты же совершенно ничего не знаешь. Жарко пульсирует у Николаса в висках, дробит болью височную кость. Ты же в, мать его, абсолютном неведении. Даже не подозреваешь, что прямо сейчас утешаешь своего палача. Того, кто приведет тебя к концу. Наверное, что-то из этого он произносит вслух, а может, это все фокусы Станций и они все-таки способны читать мысли, потому что Вэш мягко качает головой и продолжает: — Ты хороший человек. Лучше, чем пытаешься казаться. Только хорошие люди могут чувствовать себя так и скорбеть о чужой боли, как о своей. И финальный выстрел холостым, как разрыв аорты: — Все хорошо, Вульфвуд. Это не твоя вина. У каждого свой крест и мы просто пытаемся сделать все возможное для защиты того, что нам дорого. Это наш выбор. Наша жертва. Наша попытка сделать что-то по-настоящему хорошее. Вот почему я прошу тебя не сжигать себя. Вот почему я верю тебе, Вульфвуд. И ты тоже, поверь в себя хоть немного. Николаса затапливает чувством. Таким новым, сильным, волнующим. Возвращающим к жизни. Он не знает, что это: просто тонет в нем и никак не может сглотнуть внезапно сухой глоткой. Это игра против правил. Реанимация того, кто уже смирился с неизбежным — разряд триста шестьдесят по застывшей сердечной мышце. Как давно он слышал подобное? Кажется, как будто в прошлой жизни. Далекой, хорошей жизни, где нет Ока Михаэля и совесть тихо спит за грудиной. Где Николас всего лишь мальчишка из приюта. Где ему не надо обрывать чужие крылья, не надо делать выбор. Где из глаз Вэша не катятся крупные слезы, потому что сам Николас забыл, как это — плакать. Жар из висков обхватывает всю голову. Николас протягивает руку и одним движением привлекает Вэша к себе. Шея под пальцами напряженная и такая беззащитная, что сожми Николас чуть сильнее — сломает (и почему-то уверен, что Вэш не будет сопротивляться). Эта мысль проходит по касательной и исчезает так же, как мысль о том, что Вэш поддается этим прикосновениям. Сам льнет ближе и его неровное дыхание касается лица Николаса. — Вульфвуд… Еще не поздно остановиться. Не поздно разжать пальцы, откинуться на спинку стула и сказать что-то вроде: «забыли», «подотри сопли» и «отъебись уже от меня со своими проповедями, Блонди». Не поздно отвести дуло от виска. Сделать шаг назад от черты, которую рискует сейчас переступить. Потому что после ничего, просто нихуя нет — и Николаса откровенно пугает эта неизвестность. Всего лишь отвернуться. Всего лишь перестать смотреть. Но Николаса уже затягивает в эти нереальные, невероятные глаза и он чувствует, как растворяется. Эти влажные ресницы и этот взгляд совершенно точно оказывают на него неправильное воздействие. Потому что вместо всего этого он обхватывает ладонями лицо Вэша и касается носом кончика его носа. Вместо этого он говорит: — Николас. Мое имя, назови его. Вэш всхлипывает, торопливо облизывает губы и тихо повторяет: — Николас. Николас. Нико. От того, как он произносит это имя, кружится голова. И продолжает кружиться, потому что в следующую секунду Вэш сам целует его — глупо и по-детски невинно, едва касаясь губами губ Николаса и щекоча ресницами его щеки. И от этой сладости, от робкого взгляда из-под ресниц у Николаса в брюшине все сворачивается в тугой узел. Он отстраняется первым, стирает пальцами дорожки слез с раскрасневшихся щек. Заносит ногу над чертой: — Ты должен сказать мне, если поймешь, что хочешь остановиться, понял? Вэш зябко ведет плечами, и его голова дергается в сторону, — как будто всего на секунду поддался желанию отвернуться, снова спрятаться в кокон из пустых улыбок и глупых отговорок — прежде чем он делает слабый кивок. Потом еще один, уверенный. Николас режется об осколки страха в бесконечной синеве. Но света, — того самого, который «я доверяю тебе, Вульфвуд» — в них куда больше. Николас делает последнее предупреждение: — Дыши, Спайки. И наконец целует Вэша. Выходит грубовато, и слышно, как зубы клацают о зубы, но Николас не умеет по-другому. Жизнь научила его брать, держаться за свое мертвой хваткой. И Вэш сейчас — его. Податливый, доверяющий, отдающийся. Николасу чудом удается заставить себя не торопиться, подождать, пока тело Вэша расслабится. Пока мягкие губы сами приоткроются в приглашении углубиться, изучить. И кто Николас такой, чтобы отказаться от такой щедрой трапезы. Вэш слушается и действительно начинает дышать: рвано хватает носом воздух. Отвечает несмело, пытается повторить движения Николаса. Так неуверенно, что вспыхивает желание нетерпеливо зарычать, взять за грудки, опрокинуть на спину и запустить язык глубоко внутрь, почувствовать вкус Вэша. Но Николас тормозит себя. Он хочет растянуть момент, хочет полностью исследовать тепло рта Вэша, прочувствовать мягкость его губ и поймать каждый приглушенный стон. Хочет насладиться каждой секундой этого поцелуя, запомнить, высечь ярким клеймом под веками. И чем глубже, чем влажнее этот поцелуй становится, тем быстрее внутри Николаса разрастается жидкое пламя, из живота стекая все ниже, пока в штанах не становится болезненно тесно. Сейчас, больше всего в этом сраном мире, он хочет Вэша. Хочет распробовать каждый дюйм его кожи, хочет увидеть его дрожащим под собой. Потеряться в моменте и забыть ненадолго, кто они и что их ждет дальше. Позволить себе коснуться иллюзии того, что могло бы у них быть, сложись их жизни по-другому. Может быть, где-то в другой реальности так и есть. Где-то в другой вселенной они хоть немного счастливы и тот другой Николас каждое утро встречает с тем другим Вэшем в руках. Тот другой Николас понял, что за чувство медленно отравляет его, туманит голову. Тот другой Николас смог раскрыть свою упрямую пасть и сказать это вслух. Николас уже ненавидит того другого. Николас замедляется, гладит большим пальцем родинку на скуле Вэша. Дает ему достаточно времени привыкнуть и достаточно пространства, чтобы он мог передумать и сбежать, — как обычно делает, стоит чему-то пошатнуть его утопический мирок — потому что поводок Николаса трещит от напряжения, рвется прямо в его руках. Еще немного, один небольшой толчок, и удавка затянется на шее трепыхающейся птички. От этой мысли голод в грудине Николаса жадно скалится. Нехотя отстранившись от Вэша, Николас прислоняется лбом к его лбу. Усмехается, когда припухшие после поцелуя губы тянутся следом, ведомые инерцией. Расфокусированный взгляд Вэша блуждает по его лицу в попытках найти точку опоры, зацепиться хоть за что-нибудь, пока руки Николаса спускаются ниже. Ниже алых скул и шеи. Ниже судорожно вздымающейся из-за нехватки воздуха грудной клетки, ниже дрожащих мышц живота и находят себе место на сведенных вместе бедрах. Николас оставляет поцелуй на подбородке Вэша, на его щеке и мочке уха. Опаляет ушную раковину шепотом: — Если сам не умеешь, тогда дай мне позаботиться о тебе. Что скажешь, детка? Дашь же? Поверишь мне и здесь? И пока Вэш пытается выдавить из горла что-то, кроме сипящего дыхания, Николас прикусывает его кожу под подбородком и чуть ниже, где начинается ворот гольфа. Трется носом между грудными мышцами, кусает через ткань ключицу. Влажно проводит языком по выпирающим соскам. Руками массирует бедра и бока, с удовольствием отмечая, как красиво Вэш прогибается в пояснице и с какой силой тонкие пальцы цепляются за простыни. — Нравится? Нравится же. Будет еще лучше, когда мы снимем все это. Вэш крупно вздрагивает всем телом и его бедра напрягаются под ладонями Николаса. Николас и сам застывает, кажется, даже дыхание спирает где-то в носоглотке. Он не хотел пугать Вэша, но позволил жадности взять верх и теперь настороженно наблюдает, как Вэш кусает нижнюю губу; как изламываются в сложной эмоции брови. Как до этого плывущий взгляд с дрожащими, огромными зрачками смотрит куда угодно, но только не на Николаса. Вэш, кажется, приходит к какому-то решению в своей голове. Улыбается той самой формальной улыбкой, от которой у Николаса тошнота вверх по пищеводу. Говорит: — Я… Не думаю, что стоит. Я имею в виду, твоя рубашка и так оставляет мало простора для фантазии, знаешь? — Это ты так сейчас пытался меня пристыдить? — Николас вскидывает бровь и позволяет уголкам губ приподняться в тонкой усмешке. — Если продолжишь в том же духе, я могу начать носить что-нибудь более открытое. Вэш смеется. Так, знаете, искренне. Николас слышал такой смех всего несколько раз, когда Вэш терял бдительность и снимал ненадолго маску или думал, что никто не смотрит. И каждый раз как первый, бьет плашмя куда-то в солнышко. Оставляет что-то тягучее и теплое внутри, растворяется сахаром на языке. — Боже, пожалей Роберто — он вряд ли переживет это. Мы все еще не оплатили твой прошлый счет, помнишь? Николас ловит взгляд Вэша. Ловит улыбку и оставляет поцелуй в уголке его губ. Он все еще не умеет по-другому, но с Вэшем хочется научиться. С Вэшем хочется по-другому. Николас оставляет еще по поцелую на его щеке и кончике носа. — Давай, Спайки. Покажи мне, что ты там прячешь такого интересного. Вэш мнется: — Тебе не понравится. — Я взрослый мальчик, Спайки, и смогу сам решить, понравится мне то, что я увижу или нет. И Вэш с тяжелым вздохом сдается. Хмуро зыркает на Николаса с выражением на лице «я тебя предупредил» и тянется здоровой рукой к краю гольфа. Ткань цепляется за протез и Вэшу требуется какое-то время и помощь Николаса, чтобы стянуть его через голову. Николас пытается контролировать выражение лица, каждый вдох, но что-то в его чертах определенно меняется, раз складка между бровей Вэша становится глубже: — Видишь, ты испугался. Торс Вэша — лоскутное одеяло из шрамов. Некоторые бледные и старые, некоторые — явно недавние, еще припухшие, воспаленные по краям. И все выглядят одинаково неаккуратными, неровными, заштопанными самостоятельно и на скорую руку. Так, будто за ними даже не пытались ухаживать. Даже отсюда он может видеть точки швов и куски металла, пронзающие плоть. У Николаса чувство, как будто все внутренности пропустили через мясорубку несколько раз, но он просит у кого-то сверху отсрочку для себя еще хотя бы на несколько минут. Пытается не подавиться воздухом или собственным сердцебиением, бухающим ударным молотком по ребрам, потому что смутно ощущает, что вот-вот откинется от своего первого и последнего инфаркта. Или, черт его знает, упадет на колени в приступе аменции. Горло стискивает, что не сглотнешь. Кажется, ему что-то попало в глаза, потому что это тело, — стыдливо прикрытое руками, но настолько красивое, что боль разливается внутри костей — слегка плывет. Николас шумно отодвигается вместе со стулом, противно скрипит по полу деревянными ножками, только чтобы потом сесть перед Вэшем на корточки. Одной рукой он сжимает худое запястье и мягко отводит в сторону, открывая обзору больше. Второй обхватывает щеку, ласкает скулу большим пальцем. — Только твоего идиотизма, детка. Эй, посмотри на меня, — говорит Николас. И когда их с Вэшем взгляды сталкиваются, скользит ладонью с щеки на подбородок, чтобы не дать отвернуться. Понижает голос до шепота: — Красивый. Лицо Вэша, его уши и шея моментально покрываются красными пятнами смущения. Зрачок расширяется так, что почти не видно радужки. Он продолжает терзать зубами нижнюю губу. Но больше не прячется. Только предлагает: — Ты не обязан смотреть на это. Не нужно заставлять себя, я знаю, как уродливо это выглядит. Давай я просто надену обратно… У Николаса мозги летят окончательно, и он думает о том, что в следующий раз обязательно найдет им комнату с зеркалом. Большим, может быть, даже во всю стену. И заставит Вэша смотреть, будет так же грубо удерживать его за подбородок, не позволит отвести взгляд от отражения. Вобьет в эту глупую-глупую голову простую истину: ты красивый. Прекрасный что внутри, что снаружи. И каждый шрам тому доказательство. — Заткнись, — почти рычит Николас. Болван, какой же он невозможный болван. Ярость пульсирует под его кожей, священное пламя за его спиной, пока он смотрит на карту вечного мученика. — Ты красивый, слышишь? Я могу повторять до тех пор, пока это не пройдет сквозь твой толстый череп. — Николас… — Это цена, которую ты платишь. Цена за их спасение. Наше спасение. Я не знаю, чьи грехи ты так отчаянно пытаешься искупить или чьего прощения ищешь, и меня чертовски бесит твоя тенденция к самопожертвованию. Но никогда, — слышишь? — никогда не смей называть это уродством. Не обесценивай свою жертву. Николас поднимается на ноги, опасно нависает над Вэшем. Разводит коленом бедра, упирается в матрас между ними. Расстегивает рубашку, в процессе отрывая пару пуговиц, и позволяет ей соскользнуть с плеч на пол. Прежде чем Вэш успевает выпустить изо рта очередную глупость, Николас припадает губами к шраму на его плече. Выцеловывает гладкую кожу, пока мысленно считает пули в обойме креста: должно хватить по одной на каждого, кто когда-либо прикасался к этому телу. Последнюю он бы оставил для себя, потому что знает — он будет тем, чей рубец рассечет не плоть, но душу. Вэш горячий, как печь. Тяжело дышит над ухом и глушит стоны ладонью, превращая их в тихое поскуливание. Но Николас хочет слышать. Хочет получить все, что Вэш готов ему дать, и немного больше. И столько же отдать в ответ. Они могут быть честными хотя бы сегодня, всего одну ночь. Николас давит на плечи Вэша, опускает его на кровать. Целует взмокший лоб, дрожащие веки, излом бровей и кончик носа. Несильно прикусывает бьющуюся, точно загнанный зверек, жилку на шее. Изучает грудь Вэша, очерчивает кончиками пальцев каждый попадающийся на пути шрам. Думает, что на этом хрупком теле их невозможно много. Думает, что однажды у них будет достаточно времени, чтобы Николас расспросил про каждый: про пластину на груди, про пулевое отверстие на бочине и рубец на плече. Запомнил форму так, чтобы с закрытыми глазами повторить неровные изгибы. Однажды, но не сейчас. Сейчас пальцы Николаса порхают вдоль выпирающих ребер, спускаются вниз к бокам и под приглушенный смех чувствительного к щекотке Вэша застывают у кромки его штанов. Николас позволяет себе заминку, чтобы запомнить это: раскрасневшегося Вэша с ленивой улыбкой на зацелованных губах и таким количеством нежности во взгляде, что Николас чувствует — он тонет. Задыхается от нехватки воздуха и наполняющей до предела грудину любви. Она оседает у Николаса на языке чем-то горько-сладким и вызывает дрожь в пальцах. Такое прекрасное и такое страшное слово. Слово, которое он никогда не сможет сказать вслух. Слово, которое он пытается вложить в касания, во взгляд. О котором хочет дать понять и при этом в ужасе от мысли, что Вэш узнает и ответит. Николас сам не понимает, в какой момент на щеках появляется влага и обзор становится мутным. Но бесконечно благодарен, что Вэш ничего не говорит. Только молча приподнимается на локте и стирает ее ладонью, которую Николас тут же ловит и целует туда, где бьется в неровном ритме пульс. Их следующий поцелуй медленный, неторопливый и до мурашек нежный. Николас вылизывает губы Вэша, прихватывает нижнюю зубами и прижимается губами к его губам. Они застывают так на несколько долгих секунд, делятся друг с другом теплом, пока Вэш не отстраняется. Снова бьет прицельно в сердце Николаса этим смехом: — Всегда знал, что ты только снаружи большой и злой волк. А внутри — добряк Нико. — Не играй со мной, Блонди, иначе я все-таки откушу от тебя кусочек. И, ох, это определенно что-то новое, потому что Вэш мажет губами по колючей щеке Николаса и останавливается у уха. Во всех смыслах горячо выдыхает: — А если это именно то, чего я хочу? И стреляет лукавым взглядом из-под ресниц. Николас резко втягивает воздух, не в силах скрыть дрожь, пробежавшую по спине. Скользит большим пальцем по растянутым в улыбке влажным губам. Проникает в приоткрытый рот с жадностью наблюдая, как язык Вэша скользит по пальцу, как смыкаются вокруг дистальной фаланги губы. Николас тихо рычит: — Блядь, детка. Ты хоть представляешь, как вкусно сейчас выглядишь? Вэш отвечает мычанием и выпускает палец изо рта с влажным звуком, напоследок ощутимо прикусив подушечку. Остатки одежды вскоре летят вслед за рубашкой Николаса на пол и, вероятно, оба пожалеют об этом утром. Слюна и предэякулят — не лучшая замена смазки и Николас хотел бы, чтобы все было правильно, но у них не то, чтобы много опций. Черт возьми, скажите ему еще неделю назад, что его член будет болезненно пульсировать от возбуждения, пока он растягивает Вэша для себя — и Николас бы поржал от души. А потом застрелил бы шутника. У него всегда было туговато с чувством юмора. Так что да, нет ничего удивительного в том, что подготовка летит к хуям. Первый палец входит в Вэша с трудом, тут же обхваченный узким колечком мышц. Дыхание Вэша сбивается и сам он — натянутая струна. Ладонь Николаса бессознательно гладит дрожащие мышцы живота, медленно вводит палец глубже в горячую тесноту, пока тот не оказывается внутри по самую костяшку. На пробу начинает движение. Хрипит: — Расслабься, детка. Дыши животом. Вот так, хороший мальчик. У Вэша горят алым даже кончики ушей. Он кивает и стискивает в руках простыни, удивительно послушный: напряжение медленно уходит из его тела и дыхание, все еще сбитое, становится глубже. Второй и третий пальцы входят куда легче и теперь каждое движение внутрь и наружу сопровождается влажным хлюпаньем. В какой-то момент Николас меняет угол проникновения и с губ Вэша срывает гортанный стон, — почти рык; он выгибается в пояснице, насаживаясь на пальцы Николаса сильнее. — Н… Нико, здесь, пожалуйста… Николас ускоряет движение пальцами, действует смелее. Вэш крепко жмурит глаза, пока с ресниц срывается влага; между протяжными стонами Николас слышит свое имя и такое отчаянное, жаждущее «пожалуйста», что против воли издает рык и впивается зубами в мягкое место между плечом и шеей Вэша. Не до крови, но достаточно, чтобы оставить след. Много-много таких следов и меток. Так, чтобы любому взглянувшему на Вэша было ясно — этот мальчик занят, недоступен, лапы прочь. Мое. И пока Вэш так сладко сжимается вокруг его пальцев, Николас трется о мягкое бедро в потребности хоть какой-нибудь стимуляции. Возбуждение становится настолько болезненным, что он не в силах сдержать что-то среднее между скулежом и рыком. Второй рукой Николас кружит по подвздошным косточкам Вэша, опасно близко к его истекающему члену. Похоже, не один он здесь на пределе. — Нико… Нико, я… Николас усмехается, наклоняется к распахнутым губам и ловит рассеянный взгляд: — Не могу понять, что ты там бормочешь, Спайки. Скажи это громко, чтобы я услышал. Давай, детка, у тебя получится. — Нико, — лихорадочно частит Вэш. Ему явно не хватает воздуха и голос звучит надрывно. — Нико, Нико. Пожалуйста, Нико. Хочу тебя. Вы только посмотрите на это. Что за вид для уставших глаз. Николас выпрямляется и напоследок широко разводит пальцы, жадно наблюдая, как судорожно пульсируют мышцы, сжимаясь вокруг пустоты, — влажные и податливые, раскрытые в приглашении — прежде чем полностью убрать пальцы. — Как я могу отказать, когда ты так хорошо просишь. Николас с легкостью сгибает обе руки под бедрами Вэша, поднимая его нижнюю половину вверх и практически складывая пополам. Закидывает ноги на свои плечи и целует острую коленку, пока ладонями оглаживает внутреннюю сторону бедер. От мысли оставить там укус рот Николаса наполняется слюной. Он упирается руками в кровать по обе стороны от головы Вэша. Обводит носом линию челюсти, спускается вдоль яремной вены, пока не утыкается в мягкое место между плечом и шеей, где уже успел расцвести багровым цветком след его зубов. Вэш под ним шумно выдыхает и кладет протез на плечо Николаса, пока пальцами здоровой руки мягко зарывается в его волосы. Массирует подушечками скальп и Николас млеет от ласки, в ответ выцеловывая тонкую кожу на ключице. Притирается головкой члена между ягодиц Вэша, пачкая смазкой. Когда Николас входит в него одним плавным движением, Вэш запрокидывает голову и звонко вскрикивает. До этого ласковые, пальцы с силой сжимают волосы Николаса и тянут за пряди так, что по скальпу проходит разряд; у него изломаны брови и голова запрокинута назад, открывая красивый изгиб шеи. Николас и сам не сдерживает рычащего стона, погружаясь в эту восхитительную, горячую тесноту. Медленно подается вперед и вверх. У него уже явно посвистывает чердак, иначе не объяснишь, почему туда лезут отвратительно-приторные мысли. Вроде той, что стоны Вэша под ним — не иначе, чем ангельская а капелла. Или что назови Вэш себя божеством, и Николас бы стал первым и самым верным из его апостолов. Бросил бы все к его ногам, включая собственную жизнь, без сожалений. И даже научился бы молиться. — Эй. Эй, детка, ты со мной? Вэш под ним дрожит и неосознанно подмахивает толчкам. Пытается что-то ответить, но слова срываются с губ бессвязными полустонами. Только «Нико», — забытое, похороненное в пепле прошлой жизни и случайно возрожденное одним глупым ангелом — звучит удивительно четко. Полные слез глаза затянуты дымкой. Николас припадает на локоть и свободной рукой протискивается между их животами, чтобы сжать в ладони член Вэша. Оглаживает большим пальцем головку, собирая капли густой смазки, и надрачивает в ритм толчкам; губами мажет между грудными мышцами по россыпи мелких шрамов и прихватывает зубами набухший сосок. Вэш реагирует на каждое прикосновение, такой чувствительный, что контроль Николаса стремительно идет трещинами, крошится едва не в пыль, и сердце беспощадно ебашит где-то под кадыком. Он чувствует, как ногти Вэша, — даром, что короткие — оставляют алые росчерки на его спине, когда ритм срывается на беспорядочный. Кровать издает натужные скрипы и быльце стучит о стену. В ночной тишине мотеля они непозволительно громкие и их, должно быть, слышно даже на первом этаже. Как жаль, что Николасу откровенно плевать. Все последствия он решает оставить завтрашнему себе. Николас с рычанием застывает, вбиваясь последние несколько раз. Коротко и сильно, сдавливая пальцами бока Вэша до синяков, пока самого Вэша ломает: он выгибается дугой, широко распахнув глаза, и обильно кончает ему в кулак. Николас сцеловывает с губ Вэша диффузию стона и плача, сквозь собственный оргазм делая еще несколько глубоких, медленных толчков. Метит Вэша собой изнутри в каком-то животном порыве. Мир на несколько секунд меркнет, сужается до крохотной комнатки мотеля и Николас обессиленно припадает на Вэша сверху, вдавливает его в кровать, все еще оставаясь внутри трепещущих вокруг обмякшего члена стенок. И, Господи, знал бы он раньше, как уютно выглядит затраханный Вэш. Каким расслабленным становится, как очаровательно растягивает зацелованные до красноты губы в сытой улыбке. Как довольно урчит грудиной, вызывая в теле Николаса ответную вибрацию и оставляет короткие поцелуи на его взмокшем лбу, пока сам Николас бессознательно гладит ладонью живот Вэша, уткнувшись носом ему в шею. К черту Райские Сады, думает Николас, шумно сглатывая. К черту Эдем, к черту весь мир, если он сможет просто лежать вот так и вдыхать запах Вэша. Касаться его, кожа к коже. Слышать под ухом, как выравнивается его сердцебиение и чувствовать тонкие пальцы в своих волосах. Не думать о том, что все чары рухнут с рассветом. Что Николасу и Вэшу навсегда суждено остаться за порогом комнаты захудалого мотеля и новый день встретят только Каратель и Стампид. Что придется продолжить путь, в котором каждое завтра может оказаться последним обязательно окажется. В котором ему придется собственными руками столкнуть Вэша в свежевырытую могилу. В котором выбор между Приютом и Вэшем давно сделан. — Ты слишком громко думаешь, — тихо говорит Вэш. В его голосе соблазнительная хрипотца. — Сегодня еще не закончилось. Иногда нужно просто отпустить. И Николас отпускает. Бам.