Вишня

Делать наброски - давняя привычка Василия, помогающая скоротать время. И хоть за последние два года в армии навык явно подрастерялся за неимением времени для практики, рисовать все равно тянет с невероятной силой. Раньше, еще на своей земле, Василий все равно отдавал предпочтение разговорам с товарищами в моменты отдыха или перед сном. Но теперь он на чужой земле, да и разговаривать, даже если бы он мог, ему в общем-то и не с кем. Поэтому он обменивает несколько хороших шкур на толстую пачку приемлемой по качеству бумаги и горсть карандашей. Большая часть из них отвратительного качества, но для набросков подходит, и он продолжает копить на дне своей сумки все новые и новые быстрые зарисовки. Япония другая - такая же, как и Россия природой, но воздухом, людьми, небом - другая, Василий видит это глазами, чувствует более частыми улыбками солнца на коже, слышит в лесах и полях. Японский язык певучий, коварный, в нем совсем нет родных слов, но в спокойные моменты так даже лучше - не отвлекает и помогает смотреть на людей пристальнее, читать эмоции и жесты, подмечать особенно яркие черты. Асирпа обладает ловкими и крохотными руками - умелые пальцы, грубая кожа, светлые и всегда подстриженные ногти. У Сугимото старый, усталый взгляд, но совсем юная улыбка. Василий тратит около пяти листов, пытаясь передать этот контраст, но так и не преуспевает в этом - Сугимото редко улыбается и прячет глаза под фурашкой, но этот образ - несколько секунд, не длиннее вздоха, уже живет у Василия в памяти дожидаясь нужного момента. Шираиши невероятно забавно ходит - его походка всегда слишком расслабленная и фривольная, но, стоит ему заметить опасность, он способен поменять траекторию за долю секунды. Нарисовать подобное сложно и Василий раздумывает над этим уже не первый месяц, наблюдая чужое поведение издалека и бережно сохраняя особенно яркие моменты для себя. Вся эта поездка для него - странная непрошенная песня без начала и конца, без припевов и куплетов, и поют ее на незнакомом языке. Но это настоящее, происходит с ним, и пусть он иногда действительно не может поверить в происходящее, не узнавая местность вокруг себя просыпаясь по утрам, внутри головы живет еще один образ, зовущий за собой слишком громко. Черный-черный мертвый взгляд из-под шапки, шрамы на лице, тонкие недовольные губы. Мастерство, которому он проиграл. Иногда Василий думает об этом так много, что снайпер снится ему ночами, стреляя в него снова и снова, и он просыпается весь взмокший и потерянный, что неизменно отзывается зубной болью на весь следующий день. Но образ не отпускает - слишком яркий, контрастный, в лице нет ни одной мягкой черты, этого человека хочется рисовать, потребность разгадать силуэт и чужие мысли хотя бы на бумаге зудит в ладонях. И Василий покорно тратит бумагу, пытаясь поймать этого человека хотя бы так, черным по белому, вытесняя мысли на бумагу. В конце-концов в какой-то момент это надоедает настолько, что он сгребает все недавние наброски и кидает в общий костер, сжигая безжалостно и решительно. Цель от этого не меняется, но образ, истертый и замусоленный памятью, наконец тускнеет и перестает являться во снах. А потом случается река, корабли, Василий не там, но достаточно близко чтобы рассмотреть все в бинокль, волосы почти до пят - первое что привлекает его внимание, а затем он и вовсе пропадает. Большие ладони, широкие плечи, непропорционально длинные ноги, босые ступни. Белая-белая одежда на контрасте с черными волосами, кожа светлая, без оттенка, словно никогда не видавшая света, в его деревне такого бы прозвали русалом и были бы правы. На бумаге Ботаро чувствует себя так ж комфортно, как и в воде. Его волосы живут свою жизнь - у Василия в какой-то момент сводит руку от слишком длинных, плавных штрихов. За последние месяцы он привык к другому - ломанные рваные линии, чужой колючий, вздыбленный образ совсем не похож на то, что он рисует теперь. Ботаро плавный, шелковый и тоже черный, но совсем иначе - это не выгоревшие в пыль угли Огаты, это отражающее высокое ночное небо море, блеск яшмы в руках ювелиров, персиковый черный оттенок масляной краски, отдающий синим и не любящий, когда его мешают с другими цветами. Переключить все свое внимание на новый образ так приятно, что иногда Василий даже забывает об осторожности: Ботаро подходит к нему сзади, звук шагов теряется в шуме бара, и когда на незаконченный набросок вдруг свешиваются длинные черные реальные пряди, словно желая присоединиться к нарисованным, Василий коротко вздрагивает. Слишком увлекся, слишком расслабился. Плечо тут же тяжелеет от чужого подбородка, Ботаро смотрит на зарисовку несколько секунд пристально, заинтересованно, а затем тихо фыркает Василию в ухо. Василий в ответ слегка ведет головой, задевая щекой чужую щеку, прикосновение длится секунду, как мазок широкой кистью, и оставляет такие же приятные ощущения - краска ложится плотно, в ней нет проплешин, кожа Ботаро теплая и гладкая, Василий чувствует это сквозь тонкую пленку свежих шрамов на щеке. Ботаро смотрит на самого себя, запечатленного на бумаге, еще с минуту, а затем отходит в поисках стула. Забирает от столика за которым сидят Асирпа с компанией, перекидываясь с ними парой коротких фраз, Шираиши коротко, но искренне смеется, и Василий, наблюдающий за этим, ужасно хочет узнать перевод разговора. Но это, как и многое другое в этой стране, остается ему неведомо. Вернувшись, Ботаро ставит стул в нескольких метрах от Василия и садитя на него, чепорно и неестественно, словно готовясь высиживать долгие минуты перед фотоаппаратом для фотографии, но делая это неправильно в виду отсутствия опыта. Поймав на себе ожидающий темный взгляд, хитрый и лукавый, Василий удивленно вскидывает брови, продолжая расслабленно сидеть и наблюдать за происходящим. Сейчас ранний вечер, в баре тепло и сыто, день обещает закончится спокойно и он открыт ко всему, что сегодня приготовил для него мир. Ботаро, заметив, что ничего не происходит, откидывает с лица волосы и указывает на его незаконченный рисунок, вновь принимая невероятно глупую, статичную и напряженную позу, в которой явно не сможет просидеть и десяти минут. Василий вздыхает, коротко улыбается и поднимается со стула, двигаясь подчеркнуто медленно для того, чтобы все его намерения были понятны без слов. Кладет листы с карандашом на стол. Подходит к Ботаро. Поправляет его позу, передвигая руки и ноги так, будто перед ним не живой человек, а выставленные для натюрморта кувшины. Ботаро текуче подчиняется, расслабляясь под его руками, рубашка тонкая, прямо под ней - теплая кожа, которую Василий чувствует ладонями. Последней он выставляет голову - обхватывает лицо Ботаро уверенно, крепко, поворачивает прямо и ровно, в конце поддев пальцем подбородок чуть вверх. Остаются только волосы, на которые Василий тратит неприлично много времени - за дни, проведенное над набросками, у него накопилось так много идей, что сейчас руки подрагивают от предвкушения. Рисовать с натуры всегда волнительно, особенно если человек хочет позировать искренне. Шелк волос тяжелый и прохладный, плывучий, их неестественно много, но Василию нравится - пряди рассыпаются по плечам, от коленей к полу, вьются кольцами у ножек стула, змеями расползаясь в разные стороны. Вспоминая своих сестер с их кучерявыми, солнечными волосами, как мать учила заплетать им косы и сложные прически, вплетая ленты, он на секунду представляет такую прическу и на Ботаро. Но это слишком наивно, слишком трепетно для него, высокая прическа, открытая шея, и его мысли тут же уходят в другую сторону: к прочитанным украдкой слишком взрослым стихам, к ярким образам, явившимся после них, он запомнил всего пару строк, в основном про корсет и вишни. Но о волосах там тоже было, конечно, нужно просто вспомнить. Успокоив, наконец, руки, Василий отходит и возвращается к своему стулу, берет в руки бумагу и карандаш. Ловит взгляд Ботаро - глубокий, обманчиво спокойный, как майская заводь, и возвращается к рисованию, выбирая новый и самый чистый лист. Карандаш затупился, но он не хочет тратить время на заточку - образ уже пойман, уже распускается в голове, бурно, ярко, как вишня в цвету, сейчас ему уже не нужно думать о деталях - рука сама ведет карандаш, черные линии множатся, складываясь в фигуру. Даже лицо получается сразу - ему не всегда так везет, но сейчас, в момент особого вдохновения, это поразительно просто. Будто обводя то, что уже нарисовано, Василий заканчивает рисунок быстро, закладывает карандаш за ухо и поднимает от листа взгляд, сверяясь в последний раз. Ботаро по прежнему сидит неподвижно - только губы подрагивают в улыбке, но, заметив, что работа окончена, он оживает и начинает жестикулировать. Показывает раз, другой, рисуя над своей головой гребень из распахнутых пальцев, пока Василий не понимает - корона. Ох, конечно. Но образ Ботаро на бумаге не кажется готовым быть коронованным. Это светлый, мечтательный силуэт, обрамленный спадающими до пола волосами - он открытый, спокойный, уверенный, слишком светлый для золотой тяжести и сверкающих камней. Поэтому он откладывает рисунок в сторону, доставая новый лист и копается в стоящей рядом сумке, выискивая нужный материал. Тонкий обломок мягкой горной породы, спрессованный веками и от этого почти не сыпучий, рыже-желтый, сам прыгает в его ищущую ладонь. Он нашел его еще пару месяцев назад и берег до случая. Теперь Василий рисует только верхнюю часть Ботаро - широкие плечи, объемная из-за мышц грудь, ярко выраженные ключицы. Вначале на лицо просится строгость, под стать будущей короне, но он упорно рисует улыбку - он чертовски устал от серьезных тонких губ, ему хочется рисовать радость. Чужая мечта оживает под тихий скрежет желтой глины, она отлично перекрывает карандаш и блестит в свете барных ламп как настоящее золото. Нарисовав корону по памяти, толстую и тяжелую, приминающую волосы, Василий добавляет несколько золотых полос Ботаро на грудь, изображая цепочки. Кидает еще один взгляд на Ботаро. Ловит ответную улыбку. Хмыкает, подписывает работы, добавляя на первый лист пару строчек из памяти, и поднимается, протягивая их Ботаро. Тот подается навстречу, смотрит внимательно, жестом спрашивая о возможности забрать рисунки себе. Василий согласно кивает, уже не в состоянии сдержать улыбку, и передвигает свой стул ближе, присаживаясь рядом и наблюдая как Ботаро осторожно рассматривает его работу, прослеживая непонятную для него надпись пальцами. Он не знает, что это приглашение, он никогда не читал этих стихов и не сможет понять. Но Василий видит в чужих теплых темных глазах заинтересованность, она по вкусу - как сладкая поздняя вишня, а значит вечер обещает быть интересным.

"Искусной рукою Коса убрана"