Тыква

      Тыква была спелая. Удивительно. Ведь на дворе стояла ранняя весна. Ещё снег только-только начал таять, заливая овраги ручьями, а тут на тебе — тыква спелая. Сперва думал, что просто гнилушка с прошлого урожаю осталась, ан нет. Постучал — нормальная, домой занёс — пахнет вкусно. Что-то не то, думаю. Позвал Ефима — батюшку нашего. Он крестом помахал, водицей святой окропил и так бы и ушёл, так ничего не сказав дельного, всё про грехи наши и манну небесную. И ладно, если бы просто так ушёл, ан нет, затребовал два целковых. «Бо!» — возмущаюсь — мельница моя только пять черновых приносит… А он мне говорит: «Ну-с, коли так, то четыре целковых. На благое дело пойдёт, на богоугодное» — и ухмыляется своей улыбкой чертовской. Ну, я такой наглости откровенно возмутился, стал барином-графом знакомым угрожать. И так и сяк его выпроводить пытался, а он всё больше и больше требует. Веришь, нет, а никогда раньше он и копейки не просил, лишь хлебу, да соли порой, и то, по праздникам. Но, к счастью, прогнал я его, а на дворе уж вечер поздний был. Ну и улёгся я спать.       Сквозь дремоту вдруг слышу бряцанье. Думаю, что Агафья коров привела, ключами бряцает. А потом вскакиваю! По лбу себе стучу: коров у меня уж два года как не водится, да и Агафья померла уж. Ну, думаю, грех совершил, коли церковника и деньгами и словом обидел, от того и мерещится такое. А затем прислухиваюсь, всё ещё бряцает что-то, пытаюсь понять что. Вдруг вижу, копошится в углу что-то, не пойми что, тьма — хоть глаз выколи. Приходит мне, вдруг, на ум, что спички подле себя на всякий случай держу. Не помню откуда привычка у меня эта, но да не суть. Ты дальше послухай. Зажигаю я спичку, вижу — Варвара, кошка соседская, калиту мою стащила и играется. Как узнал, что моя? Да такой тяжёлой, да красивой ни у кого на деревне нема, вот те крест. Ну, так вот, смотрим друг на друга сконфуженные. А потом она на меня как кинется! С визгом, шипением, взбесилась будто! Я её от себя отшвыривал, а она обратно на меня, глаза мне чуть все не выцарапала! Пришлось мне первым попавшимся под руку поленом её, кошку эту бесоковатую, и огреть. Да так огрел, что она больше не встала. Ты на меня так не зыркай, мне самому Варвару жалко, хорошенькая была: мех красивый, глазки цветов разных… Да вот видишь как получилось, ты уж не серчай. Лучше дальше послухай.       Иду я обратно, к углу тому, дабы калиту забрать. Тянусь к ней, и тут доски как треснут!.. Прям сквозь стену — рука!.. Ох, как я вскрикнул тогда. Никогда ещё в жизни так не пугался. А рука всё к мешочку с червонцами тянется, всё никак достать не может. Я уж тут в себя пришёл и первей суму взял. Рука, вдруг, исчезла, но на её место, веришь, нет, глаз в ночи светящийся. Ибо мне со страху показалось тогда, ибо и вправду силы дьявольские. Глянь, рука снова лезет, ну я уж тут с силами собрался, за топор, да тяпнул по руке этой! За стенкой визги, вопли бабьи, до чёртиков жуткие. Бо когда если ты их слыхал, понимаешь, о чём я. Кровью вся та дыра залилась. Жуть! До сих пор в дрожь бросает!       Я уж тогда думал куда бежать можно. Побег на мельницу. Гляжу в лукошко, люди стоят, всё к дому моему прут. Без единого огонька, без орудия всякого. Веришь, нет, а признал я в них соседей своих по деревне. Да-да, сквозь тьму, як кошка видел тогда. Ну, бегу я к лестнице, взбираюсь в мельнице на этаж третий, там, где окно у меня обзорное. Сума моя гремит, трещит, о грудь бьётся. Пытался потише, а потом плюнул. Добираюсь, гляжу вниз, а там все деревенские руки ко мне тянут, да покачиваются как берёзки на ветру. Даже баба та среди них, руки тянет, рыдает. Ну, та баба, которой я руку оттяпал. Беда — думаю; Ой, беда. Но вспоминаю я, как Ефим деньгу у меня страшно выпрашивал, и как Варвара с калитой моей игралась. Ну, я суму вперёд вытягиваю и кричу: «Эй, лиходеи, вам это нужно?». Снизу лишь бурчание хоровое. Потом стал различать и что-то членоразборное. Тут навзрыд баба-культя завопит: «Мне бы хоть целковый! Ну хоть два, хоть пять!», — и все внизу зарычали по-зверски.       Ну я перекрестился, да кинул им этот свой кошель несчастный. Они его по кусочкам разорвали, будто волки голодные. Каждую монетку, по земле ползают, собирают, из снега, из грязи выкапывают. А потом, вдруг, все в мой дом попёрлись, как овец стадо. Ну, я крещусь-крещусь, всё жду, когда по мою душу придут — не приходют. Спускаюсь я вниз, дабы поглядеть чегось там творится. А там, мама родная… Жутко рассказывать о таком, дай дух переведу. Там люди, або даже не люди, монетками, будто ложкой или хлебом, тыкву черпают, да вместе с монетами в рот и кладут, жуют, кровь со ртов реками течёт, глотают и давятся. Я сам до сих пор, как вспоминаю, ощущаю этот железный противный вкус, и тошнит каждый раз. Те, кто до смерти удавился, лежит подле стола, на котором тыква стоит, и на трупах их топчутся ещё живые, да так топчутся, аж кости хрустят. А иные, у кого монет вовсе не было, вместе с зубами, вместе с глоткой монеты у мертвецов вырывают и скорее к тыкве. У кого монет больше одной, так они и не делются, сколько есть — горсть монет, вместе с тыквой все разом в пасть суют и глотают, давятся.       Деревню покинул сразу на следующее утро. Да в город перебрался, вот и побираюсь тут. После той ночи я не спал с месяц как. Чуть ранее вовсе на монеты смотреть не мог, всё ту ночь вспоминаю. А сейчас что нагребу, всё на выпивку в кабаке спускаю.       Слушай, друже, ты не уходи пока. Не подкинешь ты старцу ну хоть копейку, ну хоть целковый, а то и два?..