Неделимый

Ночь. Он тихо обнимал её; она, точно ребенок, прижималась к его необъятной груди, слушая, как гулко и надежно бьется внутри сердце. Дыхание обоих сливалось в один неумолкающий шум морского прибоя, тяжелое и напряженное, будто они бежали тысячу километров перед тем, как сесть на этот старый серый диван под сенью золотой лампы. Полумрак комнаты слегка тянул пушистой пылью, незаметно летавшей в парном воздухе, смешиваясь с ароматами остывающего на столе кофе и её цветочных духов — их носить может позволить себе только самая ранняя, свежая молодость; так пахнут ландыши в прохладной лесной тени, скрытые жесткими лапами елей от полуденного зноя Она подняла голову — волосы, русые, среднегустые, печально растеклись шелковыми прядями по острым плечам. — Как давно ты знаешь? Он лишь притянул её ещё ближе, и, подняв обширную, грубоватую ладонь, провел по её нежно-розовой щеке, отливающей юношеской прозрачностью. — С самого начала. Глаза девушки округляются, становясь похожими на очаровательные зеленоватые блюдца из нефрита. Как невинны, ангельски чистый эти глаза… В горле его щекочет от едва сдерживаемого, беззвучного смеха. — И ты не испугался? Мужчина отрицательно покачал головой. — Почему, ты думаешь, я всегда так крепко прижимаю тебя к себе?.. — Он нагнул спину, обволакивая её собой всю, так, что ей стало жарко. — Знаю, что тебе это нравится. Что ты хотела бы быть даже ближе… Эти слова заставляют её кровь ударить в виски от стыда и умиления. Ланиты нестерпимо пылают, и дрожь за ключицами, словно девушку внезапно охватила лихорадка. — Да… — Она резко зарывается курносым носиком в его толстый свитер, опираясь руками о могучее, уверенное тело. Ладони скользят ниже и замирают на большом, плоском животе. Он знает, о чем она думает. — Я хочу туда. — Только и говорит девушка, обхватывая тоненькими тростинками- ручонками его талию. — Хочу быть так близко, как никогда. Хочу быть внутри… Её умоляющий взгляд пронзает душу. Он колеблется лишь мгновенье, а после нежно, бережно целует девушку в жадные, робкие губы. Её неопытная, молодая страсть опьяняет зрелого человека; странные фантазии, наивные желания, сказочные сны, которые он уже забыл, воскресают в нем и текут, разбегаются по жилам и венам. Она же ищет скалы, опоры, всепоглощающей силы, способной раздавить её, как океан — маленькую щепку, но ласковой, как лев со своим детёнышем. Она жаждет защиты, мудрого слова, доброго глаза позади, следящего за каждым её шагом — и находя, просит ещё, утопая в волнах восторга. Ей нужно забыть, что она тоже может быть стойкой и несгибаемой, и просто позволить направлять себя. Хоть раз. Хоть однажды… — Хорошо. — Только и отвечает мужчина, наконец, отпуская её, ослабевшую и растаявшую, давая глотнуть кислорода. — Я впущу тебя. Он нависает над ней угрожающе огромной тенью, но девушка совсем не боится; она опускает веки и отдается на волю своего любимого, полная безграничного доверия. Ей приятно, когда макушка, лоб, нос, подбородок оказываются стиснуты влажной и горячей плотью, а шершавый язык покрывает лицо слюной; её душит нега, когда он глотает, толкая в себя её плечи, грудь, руки, заставляя девушку плавно скользить вниз по гладкой мускульной трубе мимо клетки рёбер — она все более расслабляется, ощущая, как её тело становится всё менее и менее подвластным приказам мозга; с каждым мгновением она делается беспомощнее и слабее. Девушка чувствует, как мужчина запрокинул голову, и теперь сама земля тянет её дальше, в недра чужого тела; голова уже входит в желудок, за ней — верхняя половина туловища, равномерно распределяясь в узком пространстве. Девушка начинает укладываться, продолжая проваливаться в эластичную, склизкую камеру, чьи стенки так мягки и податливы, что в них вязнешь пальцами. Вот и ноги уже втиснулись в нее — осталось только поджать их и обнять. Барабан живого мотора гудит прямо над девушкой, сопровождаемый бесконечным ураганом вдохов и выдохов. Она растворяется в этих мирных звуках, подчиняется нескромным движениям органа, бесстыдно ощупывающего её со всех сторон своими морщинами. Заветная, самая сокровенная мечта её осуществилась… Он облегченно лег, вытянувшись во весь свой исполинский рост, когда она оказалась в итоге надежно запечатана в его утробе. Неловкие, беспорядочные движения быстро затихли. Вес маленького, хрупкого тельца в животе приносил удовлетворение тем, как полно, как ненавязчиво он заполнял его. Мужчина блаженно улыбнулся и положил руки на едва выступающую выпуклость, где была спрятана его милая; он гладил её, нащупывая через кожу и очертания дорогих линий, слышал каждой клеточкой все ещё частый, будто испуганный пульс, который в действительности случился радостью и любовью. Она тоже начала ласкать его в ответ, и каждое прикосновение ощущалось для мужчины как порхание бабочек, задевающих его внутренности своими невесомыми, хрустальными крылышками; как отголосок, эхо неведомой мелодии, как звук её серебряного голоса, который он не мог бы теперь уловить ухом, но чувствовал сердцем. Дотрагиваясь до неё, он вдруг оказывался оглушен волной благодарности и тепла, исходившего от девушки, как от крошечного солнца. Она же знала что именно сейчас, сдавленная жарким слоем мышц, она полностью защищена и скрыта от всех жестокостей мира; ничто не зависит от неё, ничто не может её потревожить. И наконец, она может беспрепятственно отдохнуть, забывшись внутри того, кого обожала больше всех на свете. Изможденные счастьем, оба вскоре погрузились в сон, без боли, без кошмаров и тревог. Единый организм, целый и неделимый.