беспрекословное ничто таится в захолустье и корчится, умываясь в три часа дня от липкого, долговечного сна.

на шее тугим узлом легла твоя любовь.

мутный осадок в камерах сердца.

тело и есть часть души. как это ни странно, две выцветшие головы считают, что имён у них исконно нет. они кличут друг друга на "ты" или слабо выдувают изо рта порядки букв: х-в-а-н или ё-н-б-о-к. последнее кажется настолько неуловимым, что можно счесть за лёгкий сквозняк. они потеряли свой разум когда-то давно, когда ещё любили друг друга по-настоящему; сейчас это имитация нежности через жесты под давлением взмякших мышц. сейчас они созависимы и зависимы. они похожи на бальзамированных детёнышей жаворонка. они худощавые, слегка дымчатые детки. но этим деткам давно перевалило за двадцать. ёнбок крючится на постели, сложив ноги бабочкой: ступни в потёртых белых носках прижаты друг к другу, в то время как колени,по разные стороны, острятся и сверкают странными ссадинами. он сжимается до крохотных размеров тревоги и нетерпения, когда греет ложку и бьёт по корпусу шприца указательным и большим пальцами, чтобы избавиться от лишнего воздуха. он трясётся, как любая паутинка на ветру, когда острие проникает в тонкую вену. он горячо и тяжело дышит, когда поршень шприца доходит до конца и все ранее содержимое в нем, уже растекается в пульсирующем сердце. он помогает хвану затягивать и снимать жгут, он потерянный, когда наркотик действует на его сознание. но по злой случайности, оба просто не могут быть трезвыми. это не то, что пытка; это, – для них и есть, – сильнейшее опьянение. хван мечтал делать отмывки, злобно царапать чертежи, но почему-то стал таким. может, это связанное с грубой юность. его никогда никто не уважал. на выпускной его поволокли за волосы в кювет разбитой трассы. он запивал выбитые зубы слюнями, слезами и кровью, а после шёл покоцанный, законсервированный своим желудочным соком, по дороге. на память одноклассники оставили ему кровоточащий порез грязным осколком по груди, ноющий укус в области шеи (они пытались выпить кровь как в фильмах), вывихнутые кости, дрожащие синяки, и, по-мелочи: чёткое убеждение хвана в том, что он давно умер и теперь пребывает в аду. тогда он забыл своё имя и предназначение. он шёл сосредоточенно – в никуда. его нашли бездыханным в километре от места, где потерялась личность человека. где скрючилась душа-свет в агонии смерти. хвана всячески пробовали привести в порядок медики, кружились вокруг сломанного тела, перевязывали ранения и клеили пластырь на сердце; ему держали язык, чтоб тот его не проглотил; его вены питались глюкозой и физраствором, чтобы не стянуться по итогу в сухие нити, которые можно было бы навязать на моток, а после – сшивать ими детские плюшевые игрушки. хвана пытались спасти, но мёртвая душа ознаменовала и смерть телесной оболочки несчастного жаворонка. как это ни странно, раны появлялись и после: то лестница подставит подножку, то прохожий подставит хваново горло под нож. он уже даже не защищался и сейчас не защищается, даже наоборот – намеренно калечится. расправляет закостеневшие крылышки, чтобы смочить сердце наркотиком. порой иглы ломались прямо в сгибах локтей, из-за того, что ёнбока настигал сильный тремор. их приходилось вытаскивать пинцетом и кидать в металлический портсигар для коллекции. он стоит на пыльной полке над кроватью. на этой же полке красуются сухие цветы в жестяной банке из-под пива, рядом – веточка вербы, просто лежит, лапками свесившись с полки. их комната усеяна мелкими деталями, которые легко сломать. но они бережные хранители затхлого очага, из-за чего практически никогда не пускают гостей, да и сами редко выходят из дома. хван гладит запястья и приступами чесотки припадает тонкими ногтями к шее. кожа у него липкая, а губы оттенком напоминают полупрозачный пепел сигарет, ёнбок сидит напротив и водит узким носиком по кругу, как котёнок, который наблюдает за ленточкой. неряшливые, но очаровательно пластичные. они говорят мало и очень тихо. – мне плохо, – после тяжёлого выдоха хван констатирует: – сложно дышать. ёнбок ничего не говорит, подаётся вперёд к нему всем костистым тельцем, тот откидывается на спину и предоставляет себя ему. веки тонкие и ёнбок растягивает их, чтобы рассмотреть зрачки. они странные, такие тонкие, будто иголкой проткнули бумагу. а так быть не должно. дыхание угнетается с каждой попыткой, липкая кожица принимает иссиня-серый оттенок, хвановы глаза невольно прикрываются и он отчужден чувством приходящего вечного сна. – я не позволю…– шепчет ёнбок на ухо, сжимая щёки хвана, впервые резко скатывается рукой к шее и пытается нащупать пульс. который так редок, что его не отследить. хвана будто покрыло росой, а ёнбок промокает от его пота и, кажется, от собственных слёз, которые верно стекают на мёртвое тело. – я не позволю! – истерично сорванный голос напоминает скрипящую шкатулку, которая от пыли терпко хрипит. он отпрянул от тела, затрясся в конечностях и ощутил как его щиплет за запястье воздух в комнате. запястье, шея, ребро, живот, щека, – всё чешется. он раздирает коготками кожицу, которая забивается под пластины, будто пластилин. его словно намазали джемом: до того он липкий. и, начиная понимать происходящее, он лёг на кровать, поближе к бездыханному телу. закинул голову на хванову грудь, в которой не бьётся больше сердце, а после спокойно принял сон. лапки хвана свесились с постели, а ёнбок укрыл его тельце сухощавым крылышком. два выцветших птенчика похожи на умиротворение. у них исконно нет имён, они бестелесные странники снов, пытающиеся найти отголоски своих мёртвых душ.