Цена

Голубые у нее были глаза, у его Грейс, прозрачно-голубые, как утреннее небо. И у Тимми – бутылочно-зеленые, в мать, и ресницы светлые и тонкие, как пух. Тимми было пять, когда он видел его в последний раз, Грейс – семь. Полтора... почти два года назад. Почти два года, ха. Он продержался почти два года. Взрывы вспухали и лопались в небе над ним, сером от дыма и копоти, словно огромные ужасающие огненные розы. Красный, рыжий, ослепительно белый. Но грохот снарядов и очередей он слышал как будто издалека, звуки вязли в окружающем его воздухе, как в густом киселе, тускнели и гасли. Контузило, должно быть, наверняка контузило. Тело ныло так, будто по нему проехал бульдозер – чудовищный, пожирающий все живое бульдозер – и голова раскалывалась, но вот что странно – мыслил он на удивление ясно. Грохот, свист, собственное искалеченное тело – а он вспоминал их глаза, его ребятишек. Их улыбки, растрепанные курчавые волосы, каждую родинку, каждую веснушку. Глупость ведь, но помнил он сейчас так ясно, так чисто и глубоко, как никогда раньше в жизни, – до последней мелочи. Платьице Грейс, синее в клетку, с большими карманами по бокам. Ярко-желтые шорты Тимми и его разбитая коленка, заклеенная пластырем. Их последнее Рождество, последний пикник, последний день перед тем, как он вызвался добровольцем. Небо расцветало взрывами, свистом и грохотом, криками, скрежетом, а он видел глаза своих детей так четко, как будто они стояли прямо перед ним. Протяни руку – коснешься. Протяни руку – растреплешь волосы, щелкнешь легонько по носу. Голова болела так, будто разваливалась по швам, но хуже было ощущение того, как что-то стремительно и неудержимо, невозвратно утекает из него, как вода сквозь пальцы. Кровь, жизнь, воля к жизни. Глаза Грейс, родинка на щеке Тимми. Страшно не было, даст бог – они теперь проживут дольше него, как можно, как можно дольше. Но небо отражалось в его стекленеющих глазах – серое, рыжее, красное, белое, серое снова – и, угасая, он думал – почти два года. Почти два года он продержался. Сколько они продержатся теперь, его ребятишки, – без него? В день, когда он вызвался добровольцем в «Свободу», небо было еще безоблачным, голубым и нежным, как глаза Грейс. Перед смертью он не мог отделаться от мысли, холодной и липкой, как остывающая кровь – а стоило ли оно того?