Хонмей для Мидории

      В отличие от некоторых, Бакуго был не дурак, так что знал: круглолицая выбрала Деку! Этот мешок тупых фактов о Всемогущем! Эту мятую тетрадку, полную слезных речей в стиле «Я превзойду тебя и сделаю эту причуду своей, Каччан!» Месяцы шли, а сила все никак не поддавалась ботану. Зато поддалось девичье сердце, а этот... этот додик!.. «Похоже, что он все это время и не замечал!» – Бакуго с размаху пнул подвернувшуюся под ботинок пивную банку, зашвырнув ее точнехонько в гулкий зев урны. Как назло, последняя была выкрашена в темно-зеленый цвет – но напомнило это парню не о жалком Деку, а о его собственных гранатных наручах. «Тупит он, а клоуном опять я оказываюсь?!» – Тряхнув головой, Бакуго прогнал из головы образ самого себя с урнами на предплечьях... Ведь в реальности все было гораздо хуже!!!       Он точно помнил, как это случилось. Их с круглолицей определили в одну команду на очередном уроке у Всемогущего. Задача была перехватить «злодеев», которые пытались скрыться с «деньгами». Элементарно. Тупо погоня! Но беглецам требовалось дать фору – и, пока таймер отсчитывал секунды до легкой победы, Бакуго взглянул на девушку, и вдруг потерял дыхание. Она как раз занимала позицию для низкого старта, чтобы с разбегу активировать свою невесомость. Оставаться в сторонке круглолицая явно не планировала... «Не путайся под ногами!» – хотел было предупредить ее парень, но все мысли вылетели из его головы, словно листья, подхваченные порывом ветра.       Она была, как сама осень – солнечная, румяная и невообразимо-каштановая. Ее волосы, постриженные в забавный боб, тепло поблескивали из-под зефирно-белого шлема. Аккуратный носик и решительно сдвинутые бровки, такие пушистые, что Бакуго немедленно захотелось провести по ним загрубевшим от нитроглицериновых вспышек пальцем. Ее губы были крепко сжаты – круглолицая смотрела вперед исподлобья, готовая выложиться на «Плюс Ультра!» Костюм, словно глянцевая карамель, забавненькие (Бакуго закатил глаза) ураракапульники на запястьях... Будто исцелованная осенним ветром, исцелованная до нежного, здорового огня на щеках, она блестела глазами из-под густых, ровных ресниц. Способная сражаться, но мечтающая спасать. И – парень со стыдом осознал, что запомнил! – делать людей счастливее.       «Какая приторная, ничтожная чушь!» – Попытка отмахнуться от всего этого была совсем тщетной. Он понял тогда, что круглолицая ему нравится. Что назад пути уже нет! И, по привычке, вложил немедленно закипевшую в груди ярость во вспышки на ладонях. Стартовал с места, взрыв за взрывом швыряя вперед и вверх свое из металла крученое, неуязвимое тело. Словно так можно было унестись от внезапных чувств.       Как он принялся к ней цепляться! Как орал во время каждого соревнования, безжалостно жаля словами за малейший промах! В голос ржал каждый раз, когда объявляли результаты тестов, и круглолицая набирала меньше него. Игнорил ее в классном чате, обещал прибить во время игры в вышибалу, и искренне старался забыть, что у Урараки есть имя.       – Круглолицая! Щекастая! Толстоляхая! – то и дело слышалось в классе, по коридорам, на беговых дорожках.       У нее были огромные, глупые ботинки, похожие на маршмеллоу. Она зря заменила шлем с защитным стеклом на бесполезные ушки, чтобы стать похожей на Деку! Ей следовало постричься, пока какой-нибудь злодей – а если будет упрямиться, то и сам Бакуго! – не оттаскал ее за эти нелепо-мягкие, гладкие волосы. Вообще, если подумать, студентке Юэй следовало уделять больше времени учебе, чем заботе о волосах – конечно же, если она не хотела вылететь из Академии, как воздушный шар! Как она вообще поступила на геройский курс?! Все это Бакуго озвучивал ей с привычной – даже чрезмерной, как заметил один наблюдательный ботаник! – жестокостью.       Но на переменах парень тайком косился на круглолицую, и сердце у него замирало от случайно пойманной улыбки. Или взгляда из-под ресниц. Рассыпчатого взмаха ее волшебных, ароматных волос. Однажды он грубо отодвинул ее со своего пути, и девушка чиркнула виском ему по носу. Ее пряди пахли, как соленая карамель, как яблоко с корицей. Как осеннее солнце, пробивающееся через огненную листву. С тех пор Бакуго стал замечать этот запах повсюду – когда вычерчивал идеально решенную формулу на доске; когда пялился в окно, выходившее из класса в коридор, размеченный под автодорогу. И в особенности – у парты Деку.       Бакуго с ботаном сидели совсем рядом, и каждый раз, проходя на свое место, парень чувствовал: круглолицая опять ошивалась вокруг!       Да, в отличие от некоторых, он все понимал. И видел, что девушке нравится Деку. Осознание однажды ударило по затылку с силой его мамаши, Мицуки – и парень, откинувшись на стуле, уставился в спину ботаника. Поначалу он даже не понял, что теперь чувствовать. Разгневаться означало бы позорную слабость. Как будто ему нужна эта толстощекая, круглоголовая!.. Как будто тут есть эта, как ее, ревность!.. Да, ревность. К кому? К веснушчатому ничтожеству?! Да Бакуго вообще наплевать было! Он пялился на Урараку исключительно, как ценитель – вон, Минору бы понял!..       Кстати, насчет Минору. В последний раз, когда виноградноволосый коротышка осмелился заговорить в мужской раздевалке о девушках, в его речи промелькнуло что-то подозрительно похожее на «роскошное тело Урараки» – а Бакуго потом водили к директору Незу. Были звонки родителям, долгие лекции о поведении, неподобающем будущему герою. Мицуки, закатив глаза, выписывала на имя Минору нормальный такой чек – следовало же компенсировать пострадавшему визит к зубному...       – Тупой Деку! – Вернувшись в реальность, Бакуго пинанул некстати подвернувшийся камешек. – Тупой виноградноголовый! Тупая круглолицая!       Ему бы хотелось поцеловать ее. Прижать к груди, легонечко укусить за край ушка и прошептать: «Моя!» Но дуреха выбрала ботаника! Пытаться же привлечь ее внимание – переубедить ее – было бы невыносимо позорно. Так что он отвалил. Перестал орать; просто больше не замечал девушку; ни словом, ни делом старался не показать, что та вообще существует. Но боль продолжала копиться в груди, и зимние дни казались такими серыми и бессмысленными...       Вернувшись с геройского патрулирования – такого же скучного, как нависавшее над головой небо – парень зашвырнул прочь свои наручи, и, как был, в геройском костюме, плюхнулся на диван в общежитии. Помимо воли из его груди вырвался тяжкий вздох. А поняв его причины, Бакуго сжал кулаки и заскрежетал зубами: конец курса! В марте начнется последний год в Академии! Так что ждать, вдруг... «Нет! – оборвал себя он. – Я. Не буду. Ждать!» Да и чего именно? Она была трусихой, и никогда бы не призналась тупому Деку... Следовательно, тот не мог ответить что-нибудь вроде «У-урарака-сан, я... думаю, что н-не готов!..»       Бакуго аж зажмурился. «Этому ботану не стать топовым героем, если у него будут отношения! – Он слишком хорошо знал болванчика. По крайней мере, хотел в это верить. – Деку, ты бы не потянул... Ты и так не тянешь! Причудой своей овладей уже, наконец, тогда будет разговор!.. Ты не заслуживаешь круглолицую!» У парня аж кулаки чесались от желания подраться. Снести друга детства с ног взрывами, сграбастать за ворот и проорать: «Тренируйся давай, вместо того, чтобы тут девок клеить!!!» Улыбка круглолицей, ее мягкий голос, блеск карих глаз... Как бы он хотел, чтобы все это предназначалось ему!       Звук шагов заставил Бакуго сесть прямее, не горбиться. Искоса глянув на одноклассника – это был всего лишь хвостатый, как его там, парень честно не помнил – Бакуго уперся локтями в колени. Бессильно свесил руки и прикусил губу. Вечер предстоял дряннее некуда... Пойти, что ли, спать пораньше?       Он уже хотел было подняться, как по лестнице зашуршали еще чьи-то тапки, гораздо более мягкие. А потом юноша поймал тот самый взгляд – ясный, искренний, красивый-красивый. Взгляд девушки, чье имя он отказывался употреблять. Урарака, кажется, не знала, прятаться ли ей, или нет: ухватившись своими мягкими пальцами за край дверного проема и по привычке отодвинув мизинец, чтобы не обнулить ничей вес, она поглядывала на Бакуго, как испуганный олененок.       Сердце у парня сжалось, а затем забилось сильнее.       – Ои, толстоляхая. Есть что сказать, говори! – Это был первый раз с начала семестра, когда он признал ее. И вышло это совершенно случайно.       «Тц!.. Не подумал». – Бакуго втянул воздух сквозь зубы, но назад пути не было. Круглолицая, поняв, что ее поймали, неловко отлепилась от косяка и коротенькими, легонькими шажками вышла вперед. «Знаешь, почему у тебя с ним ничего не выйдет?! – хотелось буркнуть ей Бакуго. – Потому что ты сама не понимаешь, что делаешь! Вот что это такое? Чего ты приперлась? Чтобы я подбодрил тебя начать разговор?! Дура! Дура влюбленная!» Конечно, он промолчал – ведь сам был не лучше. А затем осознание заставило его выпрямиться, словно на голову вылили ушат ледяной воды. Не просто холодной – трескучей, арктической, как ледяная стена половинчатого...       – Ни слова! – прохрипел он, показывая кулак Урараке. Та как раз было открыла рот, видимо, все же решаясь. – Вот просто... ни слова! – На сердце у Бакуго стало так тяжело, но почему-то спокойно. – Дай угадаю... Приперлась, потому что скоро этот дебильный праздник! День всех влюбленных... И ты не знаешь, какой хонмей подарить ботанику! Да?!       Она замерла, как оплеванная. Парень откинулся на спинку дивана, потому что видел: в широко распахнутых глазищах блеснул отчаянный стыд за столь нежные чувства... Бакуго почти разглядел, как рушатся ее нерешительные, полные пустых мест планы, ее надежды на наитие и удачу в беседе. Жалкие попытки защититься от правды – и «позора». Урарака уже готова была в панике убежать и расплакаться... Но юноша, встав, сделал шаг вперед. Ухватил ее за плечо, мягкое и горячее. И так осторожно, как только мог, швырнул девушку на зеленую подушку дивана.       «Что, что, что ты делаешь?!» – твердил он самому себе. В этом невозможно было признаться, но... Все, на что рассчитывала Урарака, стало ему вдруг столь понятным. «Я тоже понятия не имею, как вести себя. – Бакуго сел рядом, упрямо смотря прямо перед собой. – Надо валить в свою комнату, а не с ней сидеть...» Он ни на что не надеялся, да и думать забыл о каком-либо плане. Просто действовал, скривившись. «Как Деку!» – Горечь стрелою пронзила ему сердце.       – Молчи и слушай, – приказал он Урараке, багровой, поглядывавшей на него из-под вмиг разметавшейся челки. – Нет, я понятия не имею, какой шоколад предпочел бы ботаник. Мы с ним нормально не общались с тех пор, как... С пяти лет, в общем! И я не стал бы помогать тебе, даже если бы знал!       «Тогда почему ты продолжаешь разговор сейчас?» – спросил Бакуго сам себя. То же самое вопрошали и глаза Урараки. Парень до боли скрежетнул зубами.       – Откровенности хочешь? – прохрипел он. – Набралась наконец уверенности, поплакала в жилетку розововолосой, и надеешься, что я пойму? Что я буду молчать, как твоя подружка?       На ее круглом, милом личике отразилась такая паника, такая мольба, что даже Бакуго дрогнул и мгновенно пошел на попятный:       – Да мне плевать на твои чувства к Деку! Можешь сказать мне о нем, что угодно – это твои проблемы! Просто знай, что у меня от вас двоих скулы сводит! Вы друг друга стоите, потому что оба никогда не решитесь... – У Бакуго оледенели пятки. – Или ты надеешься, что он слопает твои шоколадки, и осмелится осчастливить на Белый день?! Ставлю – сейчас – все свои карманные деньги, что он купит в ответ пирожные со Всемогущим! Вот, что ему на самом деле важно!..       Осекшись, парень совершенно застыл, пораженный даже не громом своего голоса – и не тем, что его трясет. На коже выступил пот, голова закружилась. Бакуго повело... Он сделал ей больно.       По-настоящему, по-серьезному, больно.       Урарака в ответ на его тираду не издала ни единого звука. Только съежилась вся, перестала коситься на юношу. И уставилась прямо перед собой. Блеска в ее глазах больше не было. Она сгорбилась, слепо глядя на свои ладошки – неподвижные, побледневшие. Бакуго аж приподнялся с дивана.       – Ои, слышь... Щекастая... Вот зырь просто, какая ты слабая... Я ж говорю, мы с ним не общались по-человечески с пяти лет. Ты хоть головой своей думай время от времени! Что толку, если я бы тебе сказал, какой брать шоколад... Лучше бы сама догадалась...       «Нет, ты был прав», – ответили ему ее полные боли глаза. И Бакуго вдруг понял, что не он один... Не он один пребывает в отчаянии.       – Тц! – Даже не думая, юноша протянул руки и коснулся любимых, напряженных плеч. Привлек Урараку к себе, дал волю сердцу и чувствам. Стыдиться, рвать кулаками боксерские груши и сидеть, запершись, в своей комнате, надо будет потом – а девушка здесь, и ее взгляд, ее побелевшие щечки, ее растрепанные волосы, вся ее трогательная красота здесь, сейчас, перед ним.       Она так и не сказала ни слова. Просто сжалась в его объятиях, такая беззащитная и такая теплая. Ноздри Бакуго защекотал запах ее волос, запах солнечной, шоколадной осени. За окном общежития вдруг посветлело: тучи, затягивавшие небо последние пару месяцев, наконец-то раздались в стороны, и февральский вечер окрасился в цвет кофе с молоком, в котором играло солнце. В цвет задумчивой, тихой надежды.       – Какая же ты глупая... – Губы Бакуго двигались сами, и юноша шептал тихо-тихо, так, как никогда не пробовал – не было необходимости... Приникнув к его груди, Урарака поддалась, всхлипнула. И, вся трясясь, заплакала сдавленно, горестно. – Ну, что ты за героиня-то будешь, а? – Юноша вздохнул. – Слушай... Помнится, ему в детстве нравились зеленые глазированные шарики. Мелкие такие, посыпкой. Понятно?