Nicotiana

***

Две вещи. Счастье Стэнли Снайдера обеспечивали две вещи. Табак и ученый N.A.S.A. Бывший ученый. В моменты лишения обеих вводных данных сдерживать себя было практически невозможно. Две гребанные вещи. Два грёбанных часа до полуночи. Два огонька глаз напротив. Два отсутствующих огонька. Число два в жизни бывшего военного, такого же "бывшего", как ученый, прям таки магическое. Так и прет от него энергией и всякими там, наукой недоказанными, полями. Оно следует за ним по пятам, словно черный след пепла по догорающей спичке, и с особой активностью портит жизнь. Ему сгодятся даже спички. К черту зажигалку. Дайте только табаку. Ему сгодится даже тюрьма. Даже тесный ящик из под химикатов или чисто поле кукурузы. Дайте только человека, именно того человека. Отношение к этому бесспорно определенному человеку было соответствующее. Стэнли не любитель долгих, слащавых речей, и для себя эту особенность отношения определил давно. Если дать ему в руки весь мир, он бесспорно швырнет его к чужим ногам. Швырнет и потушит о него сигарету. Примерно эти события сейчас и происходят. Не хватает лишь вяжущего ощущения дыма по горлу. Стэнли был из терпеливых. Терпение и упорство – неотъемлемая часть любого снайпера. И их не приобретают, с ними рождаются. Хороший рыбак рождается с удочкой в руках, а хороший снайпер с ослиным упорством в характере. Продержаться три с небольшим тысячелетия в камне? Ха, для Стэнли Снайдера – пустяк, шутка жизни. Абсолютно несмешная, прям как подколы великого ученого. Полгода без табака? Многого, друг, хочешь. Конечно, в условиях постапокалипсиса, фильмов про который он пересмотрел великое множество, не то, что сигарету, чай то достать было неоткуда. Вот только платина для промышленного производства у них нашлась, а хотя бы кустика табака, кстати говоря, растущего в этой местности бывшего Сан-Франциско, не обнаружилось. Солдат пытался бороться с зависимостью. Пытался и отчаянно проигрывал, в каждом новом раунде отправляясь в нокаут. До нервной трясучки доводила сама мысль, что он пытается бросить не по своему желанию, а по воле, как говорится, случая. Сознательно он бы на это не пошел. У стальной выдержки Стэнли Снайдера была своя температура плавления. Варианты замещения нашлись с трудом. Он был такой единственный и неповторимый, этот вариант, что упахиваться ради него на полях, стройках, в экспедициях, в лабораториях и везде-где-угодно получалось даже с несмываемой невзгодами ухмылочкой на лице. С высоким, аристократичным лбом, и точно таким же высоким начесом светлых волос, согласно чуйке военного созданного для того, чтобы компенсировать разницу в росте между ними окончательно, с бездонными глазами. И зовут единственного и неповторимого... А как его не зови, из своей лаборатории данная сволочь даже под дулом автомата не вылезает. –Крыса лабораторная... – Бурча себе под нос, блондин направляется к широким дверям. Спустя полгода после освобождения из камня сделать им удалось не столь многое. Появились первые поля и плантации, сараи для скота, временное убежище и лаборатория-склад. Строился достаточно вместительный замок, куда было бы помещено все, что сейчас было разбросано по прибрежной территории. В планах уже мелькали заводы для более быстрого изготовления материалов. Работа шла верно. Стэнли предполагал, что за такую ее скорость ответственен грамотный лидер, для него же генерал, а также распределение всего отряда на отделы. Часть занималась сельским хозяйством, другая – строительством и изобретениями, третья – добычей полезных ресурсов. Сейчас же, в сезон сбора урожая, почти все временно были пригнаны приказами на поля. Предстояла зима, вполне вероятно, что холодная, и к ней нужно было подготовиться. В том числе подготовить запасы. Приказы все слушали беспрекословно. Элитное подразделение армии США работу выполнять умело, как и тяжелую физическую, так и умственную. Еще четвертого апреля, в день раскаменения, все признали негласным командиром великого ученого. А подкреплял его авторитет стоящий незримой тенью за спиной Стэнли, о боевых навыках которого местные жители могли легенды слагать. Теперь же Снайдер незримой тенью около часа слонялся возле лаборатории в ожидании доктора наук. Он уже собирался помыться перед крепким сном без сновидений, направляясь по дорожке среди голых полей к воде, когда его поймал главнокомандующий и приказал ждать здесь, без объяснения причин. Слегка вымотанный после тяжелого дня работ в поле, Стэнли хотел бы поскорее оказаться в импровизированной, но точно получше, чем на еловом настиле, постели. А не на стоге сена у деревянного здания в ожидании непойми чего. Но приказ есть приказ. Приходится исполнять. Приказов было много. Работы было много. И это помогало. Конкретно ему помогало. Когда руки заняты, мозг отключается. Мозг отключается, никотина не хочется. Поэтому завалить себя работой в новом мире стало чуть ли не благим делом. А на то и дело мелькающую соломинку во рту, аналог кончику сигары, с самого начала внимания никто не обращал. –Изобрети уже себе часы в лабораторию– Ход в помещение был открыт для всех. Снайдер просто сам по себе решил, что вояке там место лишь в дверях. Поэтому если он и заходил внутрь, то к самой начинке, как правило, не шел. Толку не было от него возле этих скляночек. И сам Ксено, как правило, почти сразу отрывался от работы. Ведь Стэнли не имел привычки беспокоить его зря. –Обещанные пятнадцать минут растянулись на час– Он чуть не столкнулся с ученым в дверях. Короткого взгляда на внутреннее убранство хватило, чтобы понять, что ученый решил прибраться перед уходом. Банки расставлены по полкам, измерительные приборы покоятся на своих местах, погашены в последние секунды лампочки. –Я просил ждать на улице– Ксено снизошел до того, чтобы поднять ему навстречу бездонные глаза с темными от шрама после окаменения веками. Обычно он вовсе не реагировал на присутствие других. Это льстило. –Твое счастье, что я уже закончил– Пару секунд сохраняя контакт глаз, ученый вскидывает брови и направляется к двери. Стэнли, стараясь не зацикливаться на чужом силуэте, все-таки подмечает изящную линию ребер под импровизированным халатом ученого, скользит цепким взглядом опытного снайпера по тонкой, оголенной шее. Иногда на друга детства лучше не смотреть. Иногда, когда у него нет табака, и видятся они впервые за почти целый день. –В какие великие секреты ты решил не посвящать своего военачальника?– Он разворачивается, следуя за Ксено. Попробуй добейся от него объяснений такого поведения. Казалось бы, друг детства лежал перед ним, как на ладони. И все равно оставался абсолютно непонятным человеком. Человек-загадка, человек-тайна. Он был похож на картинку с меняющимся изображением в зависимости от угла наклона. С одной стороны – чистый лист, с другой – таинство Вселенной. –И зачем заставил ждать у дверей? Я – солдат, не телохранитель– –Если надеть костюм и солнцезащитные очки вполне сойдешь– Друг окидывает его оценивающим взглядом. В импровизированном костюме из шкур, с кожаным поясом с ножнами, на котором хотелось бы в ближайшем будущем заиметь еще и кобуру, сейчас военный был похож на отсталого хиппи, если бы не условие каменного века. До человека в черном далековато. Месяцев семь. –Чем спорить, лучше погляди на звезды. Все-таки за почти три с половиной тысячи лет они изменились– Ученый будто бы расслабленно опирается спиной на стену, возле которой военный терся пару минут назад. Устремляет взгляд куда-то в глубины космоса. В нем отражается незримое желание оказаться там, изучить его, освоить. Бывшему ракетчику на Земле места мало. Стэнли лучше других знает, с какой силой его туда, в раскрашенную звездами тьму, тянуло. –Когда романтиком заделался?– Для военного небо – синее полотно над головой. Если у ученого взгляд всегда направлен вверх, то он привык смотреть ровно перед собой. Точно в будущее, точно по прямой. Немного сощурив глаза, видя лишь цель, игнорируя препятствия. Для военного истинная красота – не где-то там. Она прямо здесь, стоит напротив, и начес ее светлых волос прижимается к деревянному каскаду здания. Ночью от красоты виден только силуэт, да и того хватает. При помощи темноты ему лишь лучше видно созвездия чужого разума. –Просто подумай, когда-то при помощи неба люди создали почти все системы счисления, ориентировались по нему, и с тех пор мало что изменилось– Ксено опускает ладони в карманы халата. От воды с начала сумерек тянет приятным холодком и соленым запахом моря. Стэнли этот запах, пожалуй, нравится. Стэнли эта ночь, пожалуй, тоже нравится. Она была бы идеальной при единственном условии. Для совершенной интимности момента не хватает простого: сигарет. Стэнли мысленно дает себе оплеуху. Стоит лишь начать думать о табаке, как губы сводит от ощущения отсутствия кончика сигареты на кромке эмали. Он просто чертов зависимый. –Наши предки календарь по нему составили. Вот ты можешь сказать, какое сегодня число?– Ученого начинало уносить в пространные рассуждения. Зачастую полные различных цифр и расчётов, для военного они все равно оставались пространными. Материальными были холодный воздух, пробивающийся сквозь ноздри, желание курить, чужие руки в светлых перчатках, без них Ксено не мог работать. Снять бы их, эти перчатки, поцеловать аккуратно, с нелепым благоговением каждую костяшку, прижимая к чуть влажным, ярким, словно подкрашенным, губам. Затем подняться выше, оглаживая тонкие запястья, прижимаясь к ним остывшим носом и мягкой щекой. –Конец августа. Число 29– Пришлось закрыть глаза, чтобы вдарить по тормозам своих желаний. Темнота наталкивала на мысли о каменном заточении, но это не особо пугало. Проштрафиться перед другом было страшнее. Рассчитывать точный день не хотелось, да и думалось не об этом. Сказал так, на угадку. –Первое сентября 5738 года– Даже не видя чужих глаз, Стэнли чувствует на себе чужой теплый, обтекаемый взгляд. Он похож на мед или на густую, еще горячую, карамель. Пошарившись в карманах, ученый выуживает что-то квадратное по форме и вкладывает ему в руки. На ощупь а-ля картонная коробка, похожая по форме на те, в которых покоились сладкие плоды цивилизованной жизни, приближающие его скорую смерть. –С днем рождения, Стэн– –Мать твою...– Наверное, первый раз в жизни у Стэнли Снайдера трясутся руки в попытках открыть несчастную коробку. В твой день рождения мечты ведь исполняются почти так же часто, как в канун Рождества? Помимо коробки в руках ощущаются еще и спички. Для чего, кроме сигарет, они вообще могут пригодится курящему человеку? –Это то, о чем я думаю?– –Не ручаюсь за высшее качество, сам не пробовал. Но должно быть сносным– Вместо ответа Ксено усмехается, чиркая спичкой о коробок. Военный наконец вскрывает коробку, с выражением истинного удовольствия на лице сжимает сигарету зубами. Ученый вовремя подносит пламя к кончику. От ощущения впервые за долгое время стелющегося по горлу дыма Стэнли впадает в чуть ли не наркотический экстаз. Зрачки уплывают куда-то далеко за веки. Даже ноги подводят, чуть не роняя его на остывающую землю. –Лучше, чем сегодня ночью, мне уже не будет– Уподобляясь доктору наук, он сначала прислонился к стене, а затем медленно сполз по ней, выдыхая клубящийся пар. При должном желании он мог пускать его кольцами, но сейчас хотелось одного – дозы никотина побольше. Ученый продолжает улыбаться, понимая, что друг временно не наблюдает за его реакцией цепкими изумрудными глазами. Наклоняется ниже, пытаясь вложить спички в его руки. –Ксено– Заточенные как острие ножа рефлексы остались у него еще со времени работы снайпером. Стэнли резко распахнул глаза, одной рукой вынимая сигарету, предварительно зажимая ту средним и указательным пальцами. Вторую опускает на чужой затылок, слегка надавливая на те и опуская голову ученого на себя. –Спасибо– –Не стоит...– Ксено громко сглатывает. Темные-темные глаза бегают по чужому лицу. Дистанция между ними сокращается мгновенно. Стэнли прижимается лбом к чужому, более холодному и слегка шершавому из-за перекрестного шрама. Прикрывает глаза, оставляя тонкую щелку. Изображение смазывается, но не пропадает окончательно. Скачущую интонацию, взволнованную, он уже давно выучил. Она отличалась от той напряженной, когда ученый, прикусывая губу, ждал итогов своего опыта, и от радостной, когда результат совпадал с ожиданиями. Более глубокая и чувственная, более теплая и живая. Он совсем не умел ее скрывать. –Нам пора ложиться, завтра ждет трудный день– Стоит Стэну лишь немного расслабить хватку, сделать вид, что он отрывается на сигарету, как Ксено разрывает дистанцию, моментально оказываясь на расстоянии двух шагов, спиной к нему. Военный не стремится догонять. В нежелании демонстрировать пламя в глазах и столь откровенные эмоции есть нечто милое. Нечто чертовски милое. Он докуривает сигару, растягивая удовольствие на максимально долгий из возможных сроков. Скуривать всю пачку за раз глупо и, как сказал бы человек напротив, совсем не элегантно. По возможности, стоит осведомится о количестве сигарет и табака. Возможность наступит явно не сейчас. Сейчас он тушит сигарету о стену, поднимается, распрямляясь, и следует за ученым. Сколько себя помнит, они всегда шли так. Ксено словно за веревки всё подряд тянуло вперед. Ему оставалось лишь бежать за ним, как собака на привязи, прикрывая своеобразным образом спину. Он начал конструировать модели ракет лет в...восемь? С тех пор Стэнли приходилось то и дело защищать друга от разных напастей, будь то взрывы, сотворенные с скромным набором юного химика, или хулиганы, не оценившие светило науки. Так было всегда. Он не сопротивлялся. Он шел на это добровольно. Он сам не понял, как привязался к ученому, становясь ему на продолжительное время единственным близким другом. Никто другой просто не мог вытерпеть этот сучий характер. Никто другой не восхищался способностью воссоздать летательный аппарат или горячее оружие. Никто не служил подушкой для слез в случае неудачи. Слезы это, конечно, преувеличено. Зачастую ученый сначала что-нибудь пинал, а потом красный от злости подходил к нему и начинал многочасовую жалобу-лекцию по физике, в ходе которой выяснилось, что люди идиоты, что оборудование плохо сделано. А сам ученый постепенно оказывался чуть ли не в чужих объятьях, если рядом никого не было. Они шагают к домикам в стороне по земляной дорожке среди поля. Ученый как всегда чуть впереди, так, чтобы Стэнли мог дотянуться до него в случае чего. Военный не знал, следит друг за этим расстоянием, или просто руководствуется выработанной привычкой. Так же он не знал, случайно ли похожи деревянные дома по форме на те, что стояли в детских скаутских лагерях. В один из подобных они ездили каждый год в детстве. Тогда они тоже селились каждый год в отдаленный от всех остальных дом с слегка покосившейся крышей. Изначально жили, как все, вчетвером в нормальных условиях. Потом Ксено в ходе одного из своих исследований прожег у того дыру в полу, и их отселили, чтобы избежать повторения опасной ситуации. Переехать должен был только юный ученый, но разве мог Стэнли, прославившийся как хулиган в первые три дня, бросить друга, в то время еще боявшегося темноты? Жить вдвоем с ним всегда было весело. Немного опасно, немного смешно, немного странно. Ксено удивлял его всё новыми и новыми задумками и экспериментами, смешил грязной от копоти мордашкой после взрывов. В чуть старшем возрасте умилял, когда засыпал над многочисленными листами для расчётов. Собственные нежные чувства вгоняли Стэна в мрачные думы. Умиляться парнем – не совсем нормально. Вернее, совсем ненормально. Особенно, когда дружишь с этим парнем лет с четырех. Ксено на понятие нормы было наплевать. Нормы он назвал рамками, и считал, что ученых несправедливо в них загоняют. В его картине идеального мира предела науке не существовало вовсе, и если он нуждался в экспериментах над людьми, значит он имел право их ставить. Иногда это маниакальное желание ставить науку выше морали казалось Снайдеру безумным. Но не более безумным, чем осознание, что Ксено в роли безумного злодея-ученого ему тоже нравился. Безумный злодей-ученый отличался от масс. Злодей-ученый был интересным, был полностью погружен в свою идею, был здоровским другом и способным парнишкой. Настолько способным, что еще во время учебы в вузе, начал работать в Н.А.С.А. Стэнли такие нравились. Стэнли из таких знал только одного – Ксено. И в случае чего был готов идти за ним, куда тому придется. –Когда ты успел вообще?– Военный усмехается, глядя на пачку в руках, откуда выуживает, не сбавляя темпа, сигарету. Они почти все время были вместе, в том числе в экспедициях, куда ходили зачастую вдвоем. Больше никого и не нужно было. Ксено мог найти все, что нужно было для науки. Стэнли мог защитить его от кого или чего угодно. –Когда еще нашли ростки кукурузы. Увидел в зарослях кусты табака, решил вывести в лаборатории и придержать до нужного момента– Ксено отвечает, не повернувшись. До домика, принадлежащего им, считанные метры, хоть и живут они в самом отдаленном от центра месте. Чуйка подсказывала Стэнли, что ученый зарезервировал именно им это строение не случайно. Не хотел лишних свидетелей с утра и по ночам. А смотреть там было на что. – То есть табак у тебя давно был?– Снайдер выпускает дым в холодный ночной воздух. Он уже давно не имеет проблем в артикуляцией при условии сигареты во рту. Дорога впереди утопает почти в кромешной тьме, их слабенькое освещение имеется только в середине территории, особо не распространяясь к границам. –Ну ты и подлец– – Растения вида Nicotiana tabacum требуют достаточно щепетильных условий выращивания, просушки и ферментации перед использованием в качестве наполнения сигарет– С важным видом объясняет Ксено, поднимаясь по деревянным ступеням и возясь с замком на двери. Стэнли улыбается краешком губ. Заносчиво поднятый нос, гордый вид, противоестественный, яркий блеск в глазах. Ученый светится изнутри, когда разговор заходит о науке, особенно если ему необходимо объяснить что-то серым массам. У Снайдера защемляет сердце от его такого вида. –Я едва успел закончить к сегодняшнему вечеру– Они заходят внутрь. Обстановка в комнате спартанская, минималистичная. Сдвинутые у стены кровати, тумба с мелочевкой, по типу тех же сигарет или перчаток, деревянный ящик с малочисленной одеждой. Комнатка маленькая, но и время они здесь почти не проводят. Только ночью. Все вещи Ксено – в лаборатории. Все вещи Стэнли – вещи Ксено. –Я благодарен– Военный осторожно протягивает к нему руки, стоит лишь запереть дверь. Мягко опускает те на чужие плечи, сжимает те едва. Сигарета дотлевает, начинает слегка жечь губы. Ученый сжимается, застывает, словно обеспокоенный зверь. Его вечная напряженность уменьшалась рядом с Стэнли, но никогда не сходила на нет. И при любых неожиданных касаниях он слегка хмурился, съеживался. Но, впрочем никогда не отталкивал. –Опять бесконтрольно дымить станешь?– Ксено прикрывает глаза, шагая ближе. Твердые, длинные, "музыкальные" пальцы военного переползают с его плеч на шею, слегка надавливая на ту, чтобы чужой пульс прошелся от них разрядом тока по рукам. Затем переходят на лицо, мягко оглаживают щеки, гладят нижние веки, от которых идут вниз, словно лезвия ножа, кончики шрама. –Я не хочу спать в пепельнице– Глаза ученого, больше похожие на две темные-темные бесконечности, начинают хаотично перебегать по чужому лицу, словно ища деталь, за которую можно зацепиться, дабы не свихнуться. Останавливаются на чужих затягивающих, искрящихся глазах, полуприкрытых мягкими веками с светлыми ресницами. Они похожи на два изумрудных озера, так и манят прыгнуть в свою пучину, в умиротворенную с виду глубину. А в тихом омуте, как известно... –Так давай, забери у меня сигарету– В зрачках Снайдера зажигается опасный огонек. Он чуть улыбается, нарочно приоткрывая каемку зубов, прикусывающих сигарету. Он, предварительно оглаживая кожу у рта, убирает руки от чужого лица, давай ему свободу действий. При всем уважении к Ксено, поиграться с ним – святое дело. Полноценно драться им сейчас бесполезно, Стэнли его мог бы одной левой к полу прижать. Но лет в шестнадцать, да даже в девятнадцать, они еще могли посоперничать. Ведь стоило только ученому усесться на него, зажимая руки над головой, как Снайдер тотчас сдавался, только бы не показать естественную реакцию организма на возню возле одного из самых его любимых мест. Сейчас же ему на это стало отчасти всё равно. –А вот и заберу– Немного подумав, стягивая перчатки, Ксено неожиданно протянул руку к его рту, пытаясь зацепить сигарету. Военный подался вперед, приоткрывая губы, и едва прикусил чужие пальцы. Твердые, немного соленые из-за пота в перчатках они скользнули внутрь, задевая горячий язык и мягкие десны. Ученый на секунду остановился, с волшебным блеском прижимаясь подушечками пальцев к внутренней влажной поверхности рта, играясь с мягкой плотью языка. Стэн с задорным блеском сжимает зубы чуть сильнее, заставляя Ксено легко вскрикнуть, одергивая руку. Почти сразу перехватывает его руки, держа за запястья, и роняет ученого на кровать, прижимая телом к простыням. Спартански сделанная, она скрипит, не выдерживая достаточно большой вес. –А вот и нет– Он ухмыляется. Сигарета все еще зажата в зубах. Только теперь Ксено придавлен спиной к подобию матраса, а он сам угрожающе нависает сверху. Кожа у него на запястьях нежная, не настолько огрубевшая, как на пальцах. От цепкой хватки военного на той однозначно останутся красные следы, спрятанные под рукавами. Ученый сжимает плечи, пытается пинаться, однако снайперу на его удары абсолютно фиолетово. –Тц, ты невозможен– Цыкнув, доктор наук отводит взгляд, поворачивая голову на бок и пялясь на стену. Снайдер улыбается. Да к черту, его это заводит. Весьма сильно заводит для незатейливых дружеских драк, как в детстве. Только как тогда уже не выходит. Им уже по 29 лет все таки. Сейчас это напоминает, скорее, прелюдию. –Ты хотел сказать невозможно элегантен?– Стэнли опускает голову, проводя острым кончиком носа по шее вверх, к скуле, затем и вовсе к уху, согревая ушную раковину в том горячим шепотом. На болезненно белой коже остается едва заметный след из пепла: сигарету он так и не выкинул. Вокруг клубится легким паром никотиновая дымка. Ксено под ним дрожит, дергается всем телом от шепота. Снайдер слышит, как ускоряется его дыхание. Вдохи и выдохи становятся прерывистыми, рваными, то слишком глубокими, то наоборот мелкими и частыми. –Так и быть, уберу. Но только ради тебя– Снайдер закатывает глаза. Ксено постепенно краснеет, сощуривается, но глаз на него не поднимает. Он действительно не любит ощущение дыма где-то рядом с собой. Убрав одну руку, он тушит сигарету пальцами, убирая ту на свободный край тумбы, туда же, куда попала и пачка сигарет. Воспользовавшись тем, что снайпер потерял одну из точек опоры и освободил его, ученый толкает его в грудь, переворачивает. Стэнли заваливается на спину, не ожидая такой подставы. Теперь уже Ксено прижимает его руки к простыне, восседая сверху. –От тебя несет табаком– Констатирует ученый, ерзая на нем, чтобы принять более удобную позу. Щурится, слегка хмурясь при этом, и внимательно изучает чужое лицо. Стэнли понадобится лишь десять секунд, чтобы освободиться от чужой хватки. Однако ему больше нравится быть в позиции прижатого к простыням. Ему больше нравится смотреть на Ксено с этой позиции, когда на чужое лицо едва падает лунный свет, и благодаря хитрому взгляду и начесу, он напоминает рассерженную кошку. Вот-вот сведет брови еще сильнее, зашипит при попытке двинуться. Взбешенный светлый котенок. –А от тебя химикатами– Стэнли все же освобождает одну руку, чтобы перехватить чужое запястье, прижать то сначала к носу, потом к губам, оставляя после поцелуя громкий хлюпающий звук. Пожалуй, они затянули с введением. Пожалуй, они всегда с ним затягивают. Снайпер приоткрывает рот, позволяя чужим пальцам протолкнуться сквозь губы внутрь. Голова начинает слегка кружиться, сознание опускается в пелену небытия. Оно еще не совсем в ней, пока лишь ходит по тонкой грани, балансируя, как канатоходец. Затаив дыхание, Ксено надавливает двумя пальцами на зубы, заставляя открыть рот пошире, ведет ими по каемке зубов, соскальзывая на десну и податливый язык. Вжимается, мнет, играет. От столь активного воздействия у Стэнли начинает активно выделяться слюна, отчего пальцы во рту начинают издавать пошлые, хлюпающие звуки. Ученый сначала вжимается в нижнюю часть языка, слегка царапая ту ногтями, затем обводит десны. В темных глазах плещется чистый восторг. На чужом высоком лбу выступают капельки пота. В комнате уже становится слишком душно. –Жарко– Пытается сказать военный, но изо рта вылетают лишь несвязанные звуки, лишние предметы мешаются. Ученый пару раз хлопает глазами, сгоняя наваждение и осторожно вынимает пальцы. С тех тянутся ко рту нити слюны, слегка провисающие вниз. Ксено вновь вышибает в астрал, стоит только засмотреться на эти невесомые ниточки. Пользуясь чужим замешательством, Стэнли решает, что больше он ждать не хочет. Рывком хватает друга за воротник, притягивает к себе. –Ты будешь очень зол– Он усмехается. Игра началась по-настоящему. Сверкает изумрудными глазами, глядя точь в точь в чужие, и прижимается к чужим губам. Напирает, врывается языком, заставляя развязно открывать рот, задыхаться в следствие нехватки кислорода, пошло хлюпать, когда соизволит оторваться на пару секунд, чтобы затем вновь ласкать. Ксено не терпит поцелуев сразу после сигарет, объясняя это тем, что по ощущением он просто вылизывает пепельницу. Игра действительно началась по-настоящему. Неуверенные и робкие действия отброшены куда-то назад, остаются примерно на пороге дома, дверь в который, они, к слову, не закрыли. Интересная картина ждет того, кто соизволит к ним завалиться в середине ночи. В ходе беспорядочных кувырков по постели раздетый по пояс военный, вспотевший, напряженный, уже, считай, сорвавшийся. Он хаотично водит руками по чужому телу, так же оголенному, задевает кончиками пальцев торчащие соски. К ним бы прислониться, облизнуть, прикусить, чтобы наверняка услышать чужой полу-вздох, полу-стон. Ксено то и дело стукается затылком о спинку кровати. Но ему, взмокшему, красному, было абсолютно все равно на шишки. Все его сознание было сконцентрировано на мелькающем перед глазами лице с чудными зелеными глазами. Они следили за ним и его реакцией, как хищник за добычей, и настигали в самый неожиданный момент, заставляя ронять все новые и новые восторженные вздохи. Комната была подсвечена лишь лунным светом, иногда проглядывающим сквозь тучи, застелившие небо. И двумя огоньками изумрудных глаз. Спустя минут десять беспокойной возни и скрипения кровати, они наконец приняли определенную позу. Выработанную уже, похоже, годами, позу. Ученый стоял на коленях, хотя вернее сказать, пытался не упасть, опираясь на колени, то и дело его подводящие. Упирался руками в стенку кровати. Потные ладони то и дело скользили по дереву, вновь пытаясь уронить его лицом в простыни. С запрокинутой назад головой, распадающимся на неровные, в разные стороны развивающиеся пряди, зачесом, и наверняка до ужаса похотливым выражением лица. Но Стэнли всей красоты картины не видит. Стэнли прижимается к нему всем телом сзади, ритмично вжимается в него. Одной рукой так же упирается в стену, и доктор периодически поворачивает голову, прижимается мокрой от капелек пота щекой к рельефным мышцам, еще сильнее проступающим от напряжения. Второй рукой военный сначала сжимал чужой хохолок, оттягивая его на себя, чтобы Ксено запрокинул голову, а он смог пройтись влажными губами по и без того мокрой от пота шее, уже украшенной пятнышками-укусами. Затем спустился на костлявые ребра и ниже. Самый кайф этого положения в полном обездвижении ученого. Ему абсолютно некуда деться от чужих назойливых и вездесущих касаний. Некуда спрятаться и убежать. Остается лишь выгибаться в спине, тереться о него, урчать и стонать, прикусывать губы, чтобы хоть как-то остановить идущий поток возбуждения. Стэнли только этого и надо. Незаменимым плюсом становится также легкий доступ к чужому загривку и задней поверхности шеи. Это у Ксено – чертова эрогенная зона. Его невыносимо сильно кроет с прикосновений к ней, особенно если губами и языком. Военный не может не воспользоваться этим шансом. Стык волос и кожи ученого уже зацелован, уже заласкан, уже красный с лиловыми вкраплениями и отпечатками зубов. Белоснежная спина с торчащими косточками-позвонками тоже покрыта царапинами, укусами и начинающими синеть отпечатками чужих пальцев. –Х-хватит..., я не могу больше– Голос у ученого скачет на пару тонов выше. Он извивается, урчит, выгибается, трется о него поясницей и ягодицами. Он громко дышит, с каждым вдохом издавая совсем не тихий стон. Периодически Стэн прижимает ладонь к его груди, перебирая между пальцами бусинку соска и ощущая, как ходит ходуном чужая клетка под широкой ладонью. И стучит, словно обалдевший барабанщик, сердце. –Ха-а,... пожалуйста– Ксено почти на пределе собственных душевных и физических сил. Ксено его уже просит. Стоит ли говорить, что Стэнли обожает, когда Ксено его просит. Ему уже почти не удается держать себя в штанах. Да и кому бы удалось, когда о тебя так остервенело трется, прижимаясь прямо к стояку сквозь тонкую ткань, горячей задницей это невыносимо прекрасное, горячее, мокрое существо. Оно уже пару раз чуть не падало, колени разъезжались, отнимая единственную нормальную точку опоры. По его щекам от темных глаз уже стекают слезы, которые Стэн то и дело слизывает, сцеловывает. –Позови меня, Ксено– Блондин горячо шепчет в чужое красное ушко, продолжая ритмично толкаться в чужое хрупкое тело. Рука вновь сползает с чужого впалого живота ниже, к оголенным бедрам и выпирающему стояку. Он упорно игнорирует чужую эрекцию, гладит, трет, сжимает местечки рядом. Но лишь несколько раз едва касался головки члена, сочащегося смазкой, будто бы случайно, и сразу же убирал руку. Не давал опустится ниже, вжаться членом в простыни, чтобы хоть немного снизить жар и жжение в том. Ксено теряет последние крупицы гордости, извиваясь под ним, но не может сойти до того, чтобы прижать чужую руку к наиболее волнующей сейчас части тела. –Стенли... Стэнли Снайдер..!– Ксено вновь пробивает дрожь, когда чужая рука наконец опускается на член. Сжимает тот у головки, сразу начинает ритмично ласкать ладонью по всей длине, постепенно набирая правильный, наиболее приятный темп. Ученый довольно стонет, прикрывая глаза, вновь выгибается в спине навстречу касаниям. Руки у Стэнли мозолистая, немного грубая. Она слегка царапает нежную кожу при касании, и он шипит, когда чужая ладонь задевает чувствительную крайнюю плоть. Шипит и заводится лишь сильнее. Больно, но приятно. Вернее сказать: больно, и от этого еще приятнее. –Хороший мальчик. Заслужил– Снайпер, продолжая снимать напряжение с ученого, стаскивает с верхней части ног имитацию брюк и нижнего белья. Собственная эрекция упирается в выемку на чужой пояснице. Стэнли начинает двигаться плавнее, мягче, скользя по чужой влажной коже. Собственное дыхание сбивается. –Поможешь мне?– Он наклоняется к чужой голове. Цепляет губами волосы на виске, сползает ниже, к уху. Влажно целует в ямочку за тем, вылизывает ту. В тоже время убирает вторую руку от стены, пытаясь не сильно опираться на Ксено, иначе они оба свалятся, и кровать такого накала страстей не выдержит. Мягко гладит чужие губы пальцами. Ученый послушно приоткрывает рот, разрешая шариться по внутренней поверхности того, смачивать пальцы слюной. Стэнли на миг думает, что утром его настигнет кара небесная в виде разозленного предводителя. Однако краткое осознание мгновенно теряется в лабиринтах разума, стоит только ученому выдать очередной тихий, нетерпеливый стон. Осторожно вытаскивая пальцы из чужого рта, второй ладонью он осторожно раздвигает чужие ноги. Ночь обещает быть долгой.

***

–Стэнни...погоди– Ксено протягивает к нему руки. Тонкие пальцы путаются в чужих светлых волосах. Стэнли послушно останавливается. Точно как собака. "Фу, сидеть, Стэнни. Ты же знаешь, что тебя уже три с половиной тысячи лет заводит, когда я прибавляю к твоему имени этот уменьшительно-ласкательный суффикс, причем совсем не осознано". Он скрипит зубами, но все равно останавливается. Потому что в постели они уже два часа, потому что очередная поза оказалась не из самых удобных. Оба лежат на боку, ученый, спиной к холодной стене, закинув на военного ногу, прижимается всем телом. И абсолютно без всякого контроля издает различные пошлые звуки, от стонов до мурчания. Стэнли сам на боку, и у него уже свело ноги. Что творится с поясницей ученого и подумать страшно. –Дай воды– Ксено пытается приподняться, опираясь на левую руку, и дотянуться до тумбы с кувшином. Но все его потуги тщетны, и он сваливается назад, на простынь. Пару секунд подождав и коротко чмокнув лежащего напротив в висок, Стэн осторожно двигается к тумбе. Ученый хватает его за плечи, оставляя тонкие следы от красных ноготков на тех. Секс без смазки и так своеобразное удовольствие. А уж выползать с насиженного места так вообще до безумия больно. Поэтому снайпер покорно ждет, когда Ксено, морщась от боли, осторожно сползает на простыни. Часы были бы действительно полезным изобретением. Сейчас, слезая к тумбочке, он может лишь предположить, что по времени идет промежуток от двенадцати до трех. Из окна, перед которым стоит кувшин, не видно струящегося света, значит, рассвет еще не пришел. Единственное временное определение в сложившейся ситуации. Он почти неосознанно схватил импровизированный стакан с водой. Почти. Если бы не пачка сигарет возле того. Чертовы сигареты. Стоит им попасть в его поле зрения, как желание закурить появляется моментально. Он на секунды две переводит взгляд на ученого. Он лежит на спине, натягивая одеяло почти до ушей. Он не любит, когда Стэнли курит возле него. –Всё нормально. Можешь взять сигарету, Стэн– Ксено словно читает чужие мысли, хотя, кажется, даже не глядит в его сторону. Он закутывается в одеяло, образуя этакий рулетик, отползает к стене. –Да ты что. Серьезно?– Он ехидно выгибает бровь, направляясь назад к кровати. Кроме воды в стакане в руках ничего не было. В какой-то момент времени Ксено стал ему генералом. Приказ генерала звучал, как отсутствие сигареты в присутствии него. А приказы необходимо исполнять. –Возьми уже чертову сигарету. Или я зря тебе их дарил?– Легкие манипуляции идут в бой. Военный протягивает стакан к кровати, дожидается, когда тот окажется в чужих руках. И лишь затем поворачивает назад, к табаку и спичкам. Поджигает те у окна, приоткрывая форточку. –И чего ты там встал?– Ксено даже поднимается с места, словно тянется к военному. –Иди сюда, холодно– –Угу. Апорт. К ноге– Усмехается Стэнли. Шутки про собственное противоестественное подчинение давно предмет повседневного обихода. Никто на них не обижается. Он язвит, но назад в постель возвращается. Ксено приподнимается, нависает над ним, легшим на спину. Вновь щурится, как кот, детально рассматривает. Только теперь хохолок у кота растрепан, а на шее пара отметок-поцелуев. Интересно, есть ли среди них бессмертные, которые оповестят ученого о них, находящихся на вполне видном месте. Ведь при отсутствии зеркала сам он вряд ли что-то увидит. Они обмениваются еще парой колких реплик, но Снайдер отвечает на чистом автоматизме, уходя в себя. Играется с чужими волосами, а конкретно, с выпавшими из общей массы прядями. Выпускает в воздух струйками дым, отчего Ксено вновь морщится, в один момент даже отворачивается от него. Но быстро возвращается в объятья. Выработанная с годами привычка дремать в обнимку при каждом удобном случае даёт о себе знать. Докуривает Стэн, когда под ухом уже слышится едва различимое в массе всех остальных звуков ночи сопение. Ученый прикорнул у него на плече, приобнимая свободную руку. Военный позволяет себе улыбнуться, прижимаясь к чужому лицу лбом. Тихо трется, стараясь не дышать, чтобы не разбудить друга. Так грубую, неотесанную нежность, которая просыпается периодически в душе, выражать проще, чем поцелуями. Ксено и сигареты. Сигареты и Ксено. Порядок не столь важен. Всего лишь два параметра. Две простые вещи. Подумать только, две простые вещи, и Стэнли Снайдер может быть всецело и абсолютно счастлив в новом "каменном веке".