Амфитеатр

  Каждый раз поливая цветы на подоконнике своей маленькой, но уютно обставленной кухоньки — чему сильно способствует «Г»-образный зелёный диванчик — я вижу одну и ту же, и вечно вгоняющую в тоску, картину, а именно: тонкую, едва уловимую глазом живущего в современном обществе человека, линию между двумя столь непохожими друг на друга природными мирками. Один из них находится с одной стороны двухслойного толстого стекла, получая вдоволь и солнечные лучи, и влагу, и любовь ухаживающего за ним человека, но не имеющий возможность стать чем-то большим, чем является сейчас; тогда как второй мирок расположился по другую сторону стекла, и внизу — он занимает собой почти всё пространство, до самого горизонта. И оба этих мирка являются частью самой Природы: такие похожие, но такие разные.      Парк под окном моей многоэтажки больше не принимает посетителей, простаивая и пустуя уже многие годы — заброшен теми же самыми людьми, которые ранее назвали это место именем некогда писавшего стихи человека; человека, которого совсем скоро забудут точно так же, как уже забыли названный в его честь парк.   Смотреть на парк с высоты — гиблое дело. «Гиблое» не из-за того, что деревья гниют-и-умирают, а ровно наоборот: лишившись посетителей, у этого места словно открылось второе дыхание! Растительность оживает и набирает силу в разы быстрее, буквально поглощая собой всё вокруг — неудивительно, что ближайшие двух и трёх-этажные домики уже давно опустили, а жильцы переехали в более современные районы города; люди, подобно крысам на тонущем корабле, бегут из Южного... точнее из Старого-Южного, в Новый-Южный район, оставляя-и-отдавая свои драгоценные владения во власть природы.   Так же в получивший второй шанс парк вернулись — кто-бы мог подумать! — птицы: перекличка идёт чуть ли не круглые сутки, и на самых различных языках, от простого и привычного чириканья, до возбуждающих искреннее любопытство трещоток и скрежета (а это вообще птицы?..).   Но если смотреть на парк с высоты, то за богатыми и размашистыми кронами плакучих ив мало что удастся разглядеть — одно только небольшое серое пятно, которое, однако, лучше всего разглядывать вблизи; *вот почему* я назвала затею смотреть на парк с высоты бесполезной и гиблой — вы просто напросто ничего не увидите, только и всего.      ...      Проржавевшие, сорвавшиеся с нижних петель и висящие лишь на верхних, главные ворота парка имени какого-то там поэта как всегда приветствуют посетителей, будучи открытыми для всех и каждого — их уже *никто* никогда не починит и не сломает, а потому и закрыть точно так же не сможет. Привинченные к ним таблички куда-то пропали ещё года три назад, но расписание рабочих дней парка тем немногим местным, кто до сих пор остаётся в Старом-Южном известно и так: «Не работает с понедельника по воскресенье». Однако ворота открыты, а кабинки пусты, и никто не требует билета — так почему просто не зайти?..      Буквально сразу же, едва только стоит пройти через ворота, заброшенный парк встречает своих случайных посетителей не имеющими числа деревьями, среди которых, помимо уже упомянутых ив, имеются берёзки и липы, а так же каштаны, плоды которых, к слову, сейчас обильно укрывают петляющие, совершенно безлюдные пешеходные и велосипедные дорожки — само собой, разметка на последних отсутствуют напрочь, смытая дождём и выгоревшая под натиском палящего солнца, будучи в отсутствии человеческой руки, которая могла бы их подкрасить.   Краски, как и метлы или слесарных инструментов, парк не видел уже давно — теперь здесь властвовали не люди, а сама Природа! Редкие фонарные столбы, скамейки и урны давно заржавели и просто напросто устали, терпеливо дожидаясь остатка своих дней, будучи не в состоянии выполнять порученную им людьми роль — их, как и поросшие травой дорожки, ждала та же судьба стать единым целым с растительностью: тоненькие лианы-и-жгутики уже обвивались аккуратной спиралью вокруг фонарных столбов, поднимаясь-и-стремясь на самый вверх; лозы порабощали своей воле и ножки скамеек — помогая тем стоять и не падать, — и даже осторожно выглядывали из недр мусорных урн, с ответным любопытством глядя на меня-одиноко-шедшую по этому дикому миру: «привет-привет, ребята!».      Аттракционов в парке нет: не было ни тогда, ни сейчас, и само собой — не будет уже никогда. Зато тут имеется памятник тому самому человеку, о котором скоро все забудут окончательно. Есть тут и естественный пруд... точнее, тут *был* естественный пруд: после того, как власти города объявили парк закрытым, пруд как-то уж подозрительно быстро пересох, и теперь на его месте образовалась весьма милая глазу травянистая полянка с несколькими молодыми деревьями; пока ещё совсем тонкими-и-хрупкими — но Природе спешить некуда, верно?.. Эта полянка является единственным местом во всём парке, где имеется хоть какой-то перепад высоты.   Когда-то в парке имелись и киоски, но вот их-то власти города увезли практически сразу, как парк был закрыт. Любопытно, что мусорные баки до сих пор стоят на положенном им месте: я заглядывала в них несколько раз — вечно пустые, если не считать природного-и-естественного мусора на самом дне.      А ещё тут есть настоящий амфитеатр — то самое ”серое пятно”, которое я упоминала стоя возле окна, помните, да? Скромный и небольшой — человек на семьдесят, может чуть больше — но выглядит он именно таким, каким и должен быть «Амфитеатр»: внушительным и впечатляющим! Пусть не своими размерами и вместимостью, но общей архитектурой и сценой.   У этой постройки имеется своя история, и куда более богатая и необычная, чем история человека, чьим именем назван парк; однако она довольно грустная и неприятная, и содержащая много отвратительных и мерзких сцен для любого, кто не интересуется непосредственно историей города, архитектуры или конкретных памятников... Скажу так: для выступлений амфитеатр использовался очень активно, но непосредственно с театром или музыкой он связан не был. С людьми — да; с искусством — никогда.      Амфитеатр лишён естественной крыши, но ветви разросшихся деревьев укрывают его по всему периметру и оставляют открытой для солнца-и-неба лишь непосредственно саму середину. Каменные ступени, они же сиденья, укрыты умеренной россыпью листвы и всё тех же каштанов, а так же старых алюминиевых банок, смятых и прогнивших от дождей пластиковых бутылок — одна из которых явно сожжена на костре, что развели прямо тут же, на ступенях; валяются тут и выцветшие упаковки от чипсов и сухариков — настолько выцветшие, что нельзя уже различить марку производителя; ну и наконец, имеется на ступенях одна разодранная в клочья женская сумка и дюжина презервативов, валяющихся тут и там (разве что использованных шприцов не хватает, и картина была бы полностью законченной!). Однако большая часть ступеней выглядит вполне опрятно, будучи целыми, чистыми — без единой надписи краской или маркерами — и подметёнными самой природой: если бы фотограф захотел сделать красивый кадр, в который не попали бы следы цивилизации-и-людей, то ему всего-лишь требовалось сместить объектив на несколько градусов в сторону, сфотографировав ступени не панорамной съёмкой, а по секциям — три секции из четырёх были чистыми.      Что любопытно, так это сероватый цвет каменных блоков — как ступеней, так и стен, ведь они едва ли чем отличаются друг от друга, — который из года в год становился всё темнее и темнее: вполне возможно, что раньше этот амфитеатр был белоснежным...      Все ступени, так же, имеют в себе небольшие, симметрично расположившиеся на равно-удалённом расстоянии друг от друга отверстия: возможно раньше поверх них были положены и прибиты доски, чтобы зрители не сидели на голом камне, однако сейчас единственным местом амфитеатра, где ещё осталось дерево, была непосредственно сама сцена, которая — к большому удивлению! — оказалась совершенно целой-и-нетронутой, а пара человек вполне смогла бы привести её в надлежащий, подходящий для выступления вид всего за каких-то пару-тройку часов (или чуть больше, если собираются использовать краску, которой требуется время для высыхания). Вот только чинить больше некому...   Разумеется, что ничего из атрибутики театра, или хоть какого-нибудь реквизита на сцене — на сцене, под сценой, за сценой или где-нибудь в округе — не осталось. Просто голое строение из которого вынесли абсолютно всё, что можно было, и которое пережило ни одну смену сезонов, простояв в запустении и без надлежащего ухода в ожидании очередного представления. Увы, но на самой сцене глазу зацепиться ровным счётом не за что...      ...      Я люблю это место, и периодически заглядываю сюда на часок-другой без всякой цели, однако за всё это время ни с кем из людей на территории парка так и не встретилась.   А ведь поливая цветы у себя на кухне, я частенько вижу из своего окна, как кто-нибудь из проходящих мимо ворот людей останавливается, заглядывая во внутрь: дедушка, выгуливающий свою собаку на длинном поводке; или молоденькая девчушка, что тащит своего упирающегося-и-продолжающего движение вперёд приятеля, прямиком за ворота; одетая в бордовый костюм и собранными в пучок волосами женщина — её я видела минимум четыре раза: каждый раз в одном и том же облике, и на одной и той же машине — приезжает, выходит и обходит машину с задней стороны, стоит возле ворот с пол минуты, после чего возвращается на пассажирское сиденье и машина уезжает.   Иными словами, даже запущенный и более не обслуживаемый людьми, нерабочий и полностью отданный во власть Природы, парк по прежнему привлекает внимание людей.               ***                  ... вырубка деревьев закончилась ещё вчера; прямо сейчас же я смотрю на то, как машины грузят груду серых обломков в самосвал, тогда как уже совсем другие машины подготавливают площадку для предстоящего строительства, куда уже начали свозить строй-материалы, оборудование и людей.   А единственное, что всё ещё стоит на месте — это одна половина ржавых ворот, на которых теперь повешен крупный белоснежный щит с нарисованным в фотошопе за пять минут строением, и с прикреплённой сбоку фотографией человека, чьё имя знают в нашем городе лучше, чем имя некогда писавшей стихи персоны — человека, чьим именем когда-то и был назван парк-которого-больше нет.      И теперь, каждый раз поливая цветы на подоконнике своей маленькой, но уютно обставленной кухоньки, я вижу одну и ту же, вечно вгоняющую в тоску — и при том ещё сильнее, чем прежде, — картину...   Надеюсь, что основной причиной для сноса заброшенного парка, ради постройки очередного торгового комплекса и автомобильной стоянки, стал страх некоторых не безымянных личностей за то, что амфитеатр вновь начнёт собирать публику: разумеется, это не так, но я хочу в это верить.