Есть ли жизнь после смерти

  Не знаю, как другие, но я всегда считала, что у меня будет немного времени прежде чем я умру. Нельзя сказать, что я часто обдумывала эту тем, скорее наоборот — я вообще почти не задумывалась об этом! Но порой — чаще всего после просмотра эмоционального фильма, и реже после общения с друзьями, — в моей голове возникала эта тема как бы сама собой: «однажды я умру и какой будет моя последняя мысль? О чём я буду думать в этот момент, и что достанется (или останется?) после моей смерти моим друзьям и знакомым, семье и тем, кого я люблю, и вообще — всему миру?». Ответ появлялся в моей голове так же быстро и неожиданно, как и сам вопрос. Но ответ этот мне никогда не нравился: он был слишком... прост и сложен одновременно? Я начинала его разбирать, но каждый раз останавливалась практически в самом начале: «какой смысл думать об этом сейчас, когда всё в порядке, когда у меня еще столько времени?». Я была не права.      Ко мне смерть пришла рано и очень тихо, можно даже сказать — скучно, и потому совершенно неожиданно. Я просто упала в собственной квартире: наступила на посторонний, валяющийся на полу предмет совершенно не ожидая подобного — эффект был точно такой же, как во всем известном примере со спуском по лестнице в темноте и отсутствующей ступенькой; не ожидав подвоха, я потеряла равновесие и упала, а поднявшись на ноги я узнала еще одну деталь: падая, я так же зацепила головой стоящий в коридоре трюмо. Белоснежный угол столика теперь был чёрным. По его левой стенке тянулась неровная полоска крови, а рядом на полу лежало женское тело — моё собственное тело, с отвратительно выглядящей раной в районе правого виска; длинные, некогда светлые волосы сейчас лежали в грязно-красной лужице. Уж не знаю, можно ли считать это последней мыслью, или же наоборот — первой, но именно об этом я подумала в тот момент: о слипшихся и пропитанных кровью волосах. Осознание же того, что именно произошло со мной, пришло уже позже.   Вот так просто и не интересно это и произошло: не было никакого предшествующего события типа аварии, с последующим часовым ожиданием помощи со стороны. Не было многочисленных месяцев проведенных в больнице и навещающих тебя друзей и родственников, кто с каждым приходом всё чаще отводили бы взгляды в сторону, лишь бы не смотреть тебе в глаза, не было и врачей, которые бы врали тебе о том, что всё хорошо и нужно лишь быть сильной (тех самых врачей, которых бы ты могла попытаться уговорить рассказать всю правду, а потом — узнав её — попытаться убедить их в еще одной вещи). Не было и героической истории о спасении людей, когда пришлось самоотверженно бросаться на гранату — например. Нет, ничего подобного со мной не произошло: это был самый обычный день, коих тысячи. Я занималась самыми привычными, обыденными вещами... А потом ступенька внезапно исчезла.   Я помню, что смотрела на своё тело с абсолютным спокойствием: где-то в глубине меня что-то подсказывало, что необходимо испытывать определённые эмоции, должно быть какое-то волнение, тревога, паника и адреналин — хоть что-то! Но ничего этого не было: я понимала, что всё уже произошло и ничего не изменить. Я не просто понимала это, но и принимала, во мне даже не было так свойственного людям сомнения — хотя бы крошечного сомнения! Нет. Всё просто было, а я приняла это, ведь никак иначе быть не могло.      Марина пришла домой первой: как я и ожидала, она даже не взглянула на меня — хотя я и стояла прямо перед ней, — сразу рванув к лежачему на полу телу. Она не закричала — что сделала бы я в первую очередь, — а опустившись на колено прильнула к голове пытаясь её поднять, но заметив рану тут же отдёрнула руки назад. Я безучастно наблюдала за тем, как только что вернувшаяся с подработки девушка недвижно сидела возле тела своей старшей сестры пару долгих секунд, прежде чем потеряла равновесие и упала на задницу, но лишь затем, чтобы быстрее вытащить мобильный телефон из плотно прижатого к телу кармана джинсов. Родителям она позвонила лишь после того, как сообщила в скорую — и такой она была всю жизнь: окажись я на её месте, вряд ли бы сориентировалась так же быстро, начав сначала названивать родителям.   Смерть одной из дочерей подкосила мою маму так сильно, что я пожелала вновь умереть, лишь бы не видеть её эмоций. Возможно именно по этому и мой отец, и Марина не плакали, принимая всё произошедшее достаточно спокойно: он, проведя столько лет в окружении трёх, а иногда — когда приезжали дальние родственники — и более женщин, всегда умел быть надежной опорой, прекрасно понимая, какая ответственность возложена на его плечи. Марина же сделала всё возможное от неё, чтобы облегчить эту ношу. Да, они оба восприняли произошедшее с достоинством, и я очень горжусь каждым из них... Я бы хотела гордиться за них... А вот моя мама оказалась слабой: я понимаю, что будь я жива, мне было бы очень стыдно за подобную мысль, но сейчас я воспринимала её достаточно спокойно. Я пыталась обнять свою маму, надеясь не утешить — нет, это было невозможно, но пытаясь хоть немного облегчить её боль и страдания. Но у меня не вышло: мои руки прошли сквозь неё так, словно я не существовала.   Ночь мои родители провели на кухне: мама за таблетками, а отец рядом с ней — и я думаю даже не столько ради поддержки, сколько ради безопасности. Я находилась рядом с ними до тех пор, пока они не заснули — прямо за столом, после чего направилась в свою бывшую комнату проведать сестру.   В комнате было совершенно темно: окно прикрыто плотными занавесками, свет выключен. Но не смотря на это, для меня комната была хорошо освещена — настолько хорошо, что я могла бы прямо сейчас сесть рисовать картины! Вот только я не могла... Больше не могла.   Из глубины комнаты раздался тихий одиночный всхлип.   Два шкафа стояли передо мной и возле стен словно стражи. Позади каждого из них находились наши кровати: слева моя, а справа — моей сестры, Марины. Между кроватей, прямо под окном, стоял стол — один из трёх в комнате, и единственный, который позволял усесться вместе. Между шкафов-стражей и словно врата была натянута тонкая, но непрозрачная ткань — мы с сестрой повесили её еще в те времена, когда родители водили нас в детский сад: по началу мы лишь прятались за ней во время игр, но став немного взрослее мы стали использовать её для того, чтобы можно было переодеваться не боясь быть потревоженными — замок на дверь ни одна из нас вещать не хотела, считая подобный жест проявлением недоверия в кругу семьи. Однако, некоторое личное пространство было необходимо, и занавеска стала отличным решением: нас не было видно, и родители не были оскорблены закрытой дверью.   Вновь послышался всхлип, но не с правой стороны, как это можно было бы ожидать, а с левой. Беззвучно подойдя к занавеске я остановилась. Внутри меня сработал звоночек, предупреждение: занавеска была закрыта, а значит те, кто находятся по другую сторону в данный момент хотят побыть в одиночестве. Я колебалась, но понимала, что на самом деле сомнения нет: оно должно было быть, но его не было. Подняв руку, я намеревалась отодвинуть занавеску в сторону, но не смогла этого сделать — рука просто прошла насквозь. Постояв еще секунду-другую, я всё так же беззвучно шагнула через неё: Марина лежала в моей постели повернувшись лицом к стене. Её плечо слегка дёрнулось, послышался очередной всхлип.   Несколько минут я просто наблюдала за этой картиной: я хотела заплакать, но слёзы не появлялись. Я чувствовала странное ощущение вверху переносицы, будто собираюсь вот-вот чихнуть, я чувствовала небольшое давление на глаза, чувствовала даже как веки начинают прилипать каждый раз, когда я моргала! Маринка, моя младшая по годам, и старшая — по натуре, сестрёнка лежала в моей кровати! Это было так... так...   Я хотела заплакать: это была естественная реакция, ответ моего организма на увиденное, ответ всей моей личности — если угодно! Но я не могла. Не могла заплакать, слёз не было.   Силуэт под одеялом зашевелился, девушка перевернулась на другой бок. Теперь я могла видеть её лицо: глаза были открыты, она не спала. Она так же и не плакала — лицо было сухим, и в целом она выглядела достаточно спокойной. Изредка она прикрывала глаза секунд на восемь, затем сильно жмурилась и тихо-тихо всхлипывала. После чего открывала глаза, которые всё так же оставались сухими.   Присев на колени возле кровати я оказалась на одном с ней уровне, мысленно молясь о том, чтобы она меня увидела или хотя бы почувствовала моё присутствие. Но она просто смотрела в сторону своей кровати совершенно меня не замечая. Я провела рукой по её щеке стараясь едва касаться её кожи, но дотянуться до неё мне так и не удалось.      Странное ощущение — чувствовать необходимость спать, но не испытывать в этом никакой потребности. А еще и не иметь возможности: каждый раз, когда я делала попытку заснуть, я словно в очередной раз моргала — закрывала глаза лишь для того, чтобы открыть их так скоро, что окружающий меня мир не успевал пропасть. Остаток ночи и всё утро я провела бесцельно повторяя маршрут между кухней, где за столом заснули мои родители, и комнатой, где моя сестра спала не в своей постели.   На работу никто из родителей не пошёл. Марина пошла на учёбу, но лишь ко второй паре — первую она проспала, а родители не стали её будить; посчитав, что не стоит её оставлять в одиночестве, я последовала за ней, но очень быстро пожалела о таком решении. Опоздав, Марина перед всей аудиторией произнесла всего одного предложение: «Я забыла завести будильник, после того как вернувшись вчера вечером домой, обнаружила свою свою сестру мёртвой на полу», затем села подперев голову рукой и уставившись куда-то вдаль. Реакция было неоднозначной, было даже несколько негромких смешков, но дальнейших расспросов не последовало. Между пар несколько человек подходили к Марине чтобы утешить её: моя сестра отвечала кратко и сдержано, но я чётко видела, что она их даже не слушала. Я сопровождала её весь день, не в силах хоть как-то помочь ей, и это было тяжело. Но еще тяжелее было осознавать тот факт, что на самом деле я не испытывала каких-то эмоций по этому поводу: я знала, что должна переживать за неё, и я хотела — правда хотела — но не переживала. Это было как... Как знание того, что где-то там, на другом конце земного шара, страдают люди: им плохо, и ты знаешь это, но это настолько незначительно лично для тебя в этот момент, что ты не придаешь этому какого-то значения: «да, им плохо, я бы хотела чтобы было иначе...», но на деле тебе всё равно. Слишком разный масштаб происходящего. Так же было и сейчас: разумом я понимала всю ситуацию, и где-то внутри меня даже происходили процессы, начинающие цепную реакцию, которая должна закончиться выводом определённых эмоций, но где-то в середине этого пути всё останавливалось. Я просто бесцельно следовала за ней желая сопереживать, желая утешать, желая извиняться, но не имея возможности сделать ничего из перечисленного: я находилась в этом мире, но не принадлежала ему, словно я и вовсе более не существовала.      Дни шли один за другим, отец уже через неделю выглядел как прежде: не потому что его не заботила смерть собственной дочки, нет, просто его роль в произошедшем не позволяла поддаваться эмоциям. Что, правда, не остановило его в те дни, когда он глубокой ночью заглядывал в комнату к Марине: если занавеска была убрана, тогда он подходил к кровати и молча наблюдал в течении полу минуты, поправлял одеяло, открывал или закрывал окно если в комнате было слишком душно или холодно. Если же занавеска прикрывала проход, то стоя в коридоре он с лёгкой улыбкой разглядывал шкафы несколько секунд, а затем уходил. Улыбку же на лице матери я вновь увидела спустя лишь полтора месяца: сидя в кафе с подругами, она слушала историю одной из них и в какой-то момент улыбнулась — совершенно искренне. Я была рада, что она наконец-то может двигаться вперёд. Точнее, я... хотела это чувствовать.   Марина же наоборот отгородилась от мира, и явно не могла забыть произошедшее. Родители несколько раз начинали с ней разговор, но каждый раз натыкались на одни и те же слова: «я буду в порядке, мне просто нужно немного времени», «всё хорошо, просто это было неожиданно. Дайте мне немного времени», и всё в том же роде. Мама ей верила, а вот отец — нет, но по непонятной мне причине он ничего не предпринимал, и полностью следовал поведению матери. В один из подобных разговоров так же поднялся вопрос о том, что делать с моими вещами и одеждой: я уже заранее знала, каким будет ответ моей сестры, и потому совершенно не удивились ответу матери, которая согласилась «пока всё оставить на своих местах». А вот реакция другого родителя меня удивила: он просто отошёл в сторону так, словно разговор и вовсе не поднимался — так быстро сдаваться было явно не в его духе. Но факт остаётся фактом, и в итоге потребовалось совсем немного времени для того, чтобы оба взрослых окончательно — насколько вообще может быть уместным слово «окончательно» в ситуации, когда родители теряют собственного ребёнка — переступили через это неприятное для семьи событие, и продолжили жить как прежде. Моя же сестра... она просто приняла это: по своему, не так, как мне хотелось бы, но приняла.      Умерев, я стала свободной в каком смысле: я могла быть где угодно и когда угодно. От меня никто ничего не ждал и уж тем более не требовал, да я и не могла ничего, кроме как просто — быть. Всё, что мне оставалось — это бесцельно находиться в мире с которым нельзя взаимодействовать; наблюдать за тем как живут другие, и в этом даже было что-то...   Я следовала за живыми членами своей семьи и словно зритель в театре наблюдала за их жизнью. Это не всегда было легко: долгое время каждый из них сильно сдерживал себя, словно чувствуя вину за произошедшее и явно не позволяя себе наслаждаться жизнью. Но со временем это прошло, и я вновь могла волноваться вместе с ними в моменты ожидания, а затем улыбаться и радоваться последующим успехам или же просто приятным моментам. Иногда Марина разговаривала со мной: идя в одиночестве на учёбу или на работу, или просто сидя в нашей комнате за закрытой занавеской она тихим шёпотом рассказывала мне о своих мыслях. Порой она задавала мне вопросы — а я ей отвечала: конечно, она не могла меня слышать, но на её лице всё равно была улыбка — и тогда я улыбалась ей в ответ, по доброму, с любовью и искренностью.   Вот только ничего этого на самом деле не было: каждая моя эмоция, каждая частичка эмпатии — всё это было не более, чем отголосками того, кем я была ранее, своего рода привычками или рефлексами. Нет, я не испытывала ни радости, ни грусти, ни тревоги, ни печали — ничего. Хотела, но не испытывала. Мне было всё равно: я видела, как моя семья празднует наш с Мариной день рождения. На их лицах были улыбки. Я стояла слева от своей сестры в момент, когда она говорила маме нежные и красивые слова... Но мне было всё равно: я не чувствовала того, что должна была чувствовать. И от этой мысли мне становилось противно! Я ненавидела себя в этот момент! Но через секунду приходило осознание, что даже эти мысли были всего-лишь эхом... И ТОГДА Я ПРИХОДИЛА В ЯРОСТЬ ОТ БЕСПОМОЩНОСТИ!!! Я... я хотела придти в ярость от беспомощности... но не могла.   Мне был доступен весь мир и я пользовалась этим, путешествуя по нему. Но дождь не приносил умиротворения и покоя, а жаркое солнце и душный день более не раздражали — как это было ранее. Я передвигалась по снегу более не оставляя следов и не слыша скрипа под ногами, а мокрый песок на пляже не приносил того приятного ощущения, когда я зарывала в него свои босые ступни. Ветер развивал мои волосы, но я его уже не чувствовала: что-то внутри меня напоминало о том, каково это было ранее, но это были лишь воспоминания, а любые воспоминания со временем теряют свою силу. А времени у меня теперь было много. Так много, что я была способна забыть вообще обо всём.      Не знаю, как другие, но когда я была живой, я всегда считала, что самое худшее что может произойти с человеком — это смерть: всё, что тебе нравилось и что тебя раздражало, все, кого ты любила и кого ненавидела — всё это исчезало. Мгновенно. Бесследно. Словно ничего этого никогда не было. Вся жизнь... сама личность человека переставала существовать!   Тогда я не любила думать об этом: я боялась, ведь это казалось слишком ужасным, самым ужасным, что только можно представить! Но я была не права: иметь возможность существовать, но не иметь возможности испытывать эмоции — вот что было действительно страшно.      Изо дня в день, из года в год, я равнодушно наблюдаю за людьми вокруг меня. Я смотрю за тем, как они живут — как их настигает успех или неудача, счастье или беды, любовь или ненависть, зависть или гордость, покой или боль, — и глядя на всё это, я не способна проникнуться настоящими эмоциями: я уже давно даже не хочу этого. Но где-то в глубине меня еще сохранилась крошечная частичка того самого отголоска из прошлого. Словно спрятавшаяся ото всех маленькая крупица... страха: «вы, те, кто еще не умер, даже вообразить себе не можете, что имеете в эту секунду. К счастью для вас, когда вы этого лишитесь, вам уже будет всё равно».   Как бы я хотела чтобы этот страх исчез вместе со всеми остальными эмоциями, ведь пока он живёт внутри меня живу и я.